… „Достигнувъ въ XVIII вѣкѣ высшаго пункта своего развитія, старыя государства Европы вступили теперь въ фазу упадка. Государство, т.-е. организація, въ которой всѣми членами и всѣми дѣлами управляютъ нѣсколько человѣкъ, отжило свой вѣкъ. Человѣчество вырабатываетъ уже новыя формы общественной жизни. Народъ стремится къ разрушенію власти, препятствующей его свободному развитію. Онъ хочетъ автономіи провинціи, коммунъ, рабочихъ союзовъ, основанныхъ на взаимномъ добровольномъ согласіи, а не на предписанныхъ властью законахъ.

Вотъ та историческая фаза, въ которую мы уже вступили.

Если-бы правящіе классы могли понять современное положеніе общества, они, конечно, поспѣшили-бы стать впереди всѣхъ новыхъ стремленій. Но, проживши всю жизнь по старымъ преданіямъ, не зная иного культа, кромѣ культа золотого мѣшка, они всѣми силами противятся наплыву новыхъ идей и этимъ самымъ неизбѣжно ведутъ насъ къ бурному потрясенію. Народъ предъявитъ свои требованія подъ громъ пушекъ, подъ трескъ картечи, при заревѣ пожаровъ“…

„Когда борьба происходитъ въ государствахъ, идущихъ къ упадку въ силу исторической необходимости, когда эти государства ускоряютъ сами свою гибель, разрушая другъ друга, когда они становятся ненавистны даже тѣмъ, кому они покровительствуютъ,—въ исходѣ борьбы не можетъ быть сомнѣнія. Народъ найдетъ силы, чтобы освободиться отъ своихъ притѣснителей. Гибель государствъ близка и неизбѣжна. Самый спокойный философъ не можетъ не видѣть зарева грандіозной революціи. “

П. Кропоткинъ. („Рѣчи бунтовщика “.)

Къ сонму голосовъ, привѣтствующихъ 75-лѣтній юбилей Петра Алексѣевича, чествующихъ подвижническую жизнь ученаго и славнаго дѣятеля освободительнаго движенія, мнѣ хотѣлось бы присоединить и свой голосъ, голосъ человѣка, для котораго слова и дѣла П. А. Кропоткина имѣютъ особенную интимную цѣнность, кто видитъ въ П. А. не анахорета, уже давно удалившагося отъ мірской суеты, а учителя, дѣятельнаго учителя той незначительной части русской молодежи, которая въ началѣ девятисотыхъ годовъ примкнула къ анархо-коммунистическому движенію. Нужно сказать, что мы не только воспитывались, не только вырабатывали свое міросозерцаніе на книгахъ П. А. Кропоткина, но онъ самъ ни на минуту не прерывалъ своей связи съ тѣми русскими анархистами, которые изъ заграничнаго далека отправлялись для пропаганды своихъ идей въ Россію и здѣсь боролись за осуществленіе своихъ идеаловъ. Вотъ почему, глубоко ошибаются тѣ, кто считаетъ П. А. только теоретикомъ коммунистическаго анархизма, всегда оторваннымъ отъ „живой жизни“. П. А. всегда болѣлъ всѣми неудачами и ошибками русскихъ анархистовъ-коммунистовъ и вмѣстѣ переживая радости положительныхъ результатовъ ихъ работы. Когда въ 1903 г. въ Женевѣ организовалась группа „Хлѣбъ и Воля“, начавшая выпускать періодическій органъ того же названія П. А. принялъ въ немъ самое дѣятельное участіе. Этотъ органъ ставилъ своей цѣлью — руководить практической дѣятельностью первыхъ русскихъ анархистовъ, и въ этомъ руководствѣ огромная доля работы выпала на П. А. Впрочемъ, тутъ слѣдутъ оговориться: русскіе анархисты-коммунисты 900 годовъ сразу же распались на два основныхъ теченія: „хлѣбовольцев“ или „ кропоткинцевъ“ и другихъ, болѣе „крайнихъ“, носившихъ разныя наименованія — „чернознаменцевъ, „бунтарцеіъ“, „безначальцевъ“ (названія органовъ, расходившихся въ своихъ положеніяхъ съ „Хлѣбомъ и Волей“).

Къ чему же сводились эти разногласія?

„Хлѣбовольцы“ въ основу своей практической дѣятельности клали принципы, проникающіе всѣ произведенія П. А. послѣднихъ лѣтъ. Это — тѣ принципы, на которыхъ было построено лѣвое крыло „Интернаціонала“, попытка возрожденія котораго во Франціи кончилась тюремнымъ заключеніемъ для Петра Алексѣевича и большой группы единомышленниковъ. Впослѣдствіи они легли въ основу широко развившагося въ романскихъ странахъ анархо-синдикализма. Хлѣбовольцы въ своей практической работѣ ближе всего соприкасались съ анархо-синдикалистамиx. Въ Парижѣ органомъ, выражавшимъ ихъ идеи, была газета „Temps Nouveaux“, вокругъ которой группировались Гравъ, Кропоткинъ, Корнъ и др.; въ романской Швейцаріи — „Reveil anarchiste“, во главѣ съ извѣстнымъ вождемъ рабочаго движенія Луиджи Бертони, въ Лондонѣ — группа „Freedom“ („Свобода“). И во Франціи, и въ Швейцаріи, и въ Италіи анархо-синдикализму уже въ то время пришлось вести ожесточенную борьбу сь болѣе крайними теченіями, представленными органами „L’Anarchie“,  Либертада, „Libertaire“ Себастіана Фора и др.

Къ началу 900-хъ годовъ, когда заграничная эмиграція изъ своей среды стала выдѣлять первыхъ практическихъ работниковъ для Россіи, дифференціація западно-европейскихъ анархистовъ представлялась уже въ вполнѣ законченномъ видѣ, и съ первыхъ же шаговъ своей работы „хлѣбовольцы“, вдохновляемые Петромъ Алексѣевичемъ, пошли нога-въ-ногу съ анархо-синдикалистами. Реакція, свирѣпствовавшая въ то время въ Россіи, и послѣдовавшій за октябрьскими днями разгромъ освободительнаго движенія не дали хлѣбовольцамъ создать въ Россіи той широкой организаціи, о которой они мечтали, но все же, вмѣстѣ съ общей пропагандой идей коммунистическаго анархизма, они попытались внести въ массу и тѣ основные принципы, которые отдѣляютъ ихъ отъ остальныхъ теченій въ анархизмѣ.

Принципы эти сводятся къ слѣдующему:

Кропоткинцы отдаютъ предпочтеніе широкой организаціи пролетарскихъ и крестьянскихъ массъ на началахъ прямой экономической борьбы, возвѣщенныхъ лѣвымъ крыломъ Интернаціонала, тѣмъ распыленнымъ террористическимъ актамъ, въ которые за послѣднія десятилѣтія выродилась такъ называемая „пропаганда фактами“ анархистовъ- террористовъ. Это не значитъ, однако, что кропоткинцы подобно соціалъ-демократамъ, являются принципіальными противниками террора. Такое утвержденіе было бы такъ же неосновательно, какъ и тѣ измышленія, что Кропоткинцы, вообще, — сторонники мирной эволюціи. Проникнутое, глубоко-этическимъ началомъ, ненавидящее въ равной степени всякую власть, кровь и насиліе, ученіе Кропоткина признаетъ, однако, насильственную соціальную революцію неизбѣжной. Однако, въ подготовку соціальной революціи нужно и должно нести планомѣрность. Личность должна быть возвышена до пониманія идеала коммунистическаго , анархизма во всей его полнотѣ и глубинѣ. Смѣлое меньшинство, проникшееся идеями анархизма, должно итти въ массы обездоленныхъ, внося туда свѣтъ и сознаніе, укрѣпляя въ рабочихъ чувство общности ихъ стремленій, организуя бунтъ противь угнетающаго ихъ двойного ига капитализма и государственности, чтобы на развалинахъ ихъ построить новое коммунистическое общество. Вотъ почему, по мѣрѣ роста организованности рабочихъ массъ, соединяющихся въ синдикаты не для политической борьбы и у парламентскихъ выборовь, а въ цѣляхъ непрекращающейся атаки капиталистическаго государства — въ глазахъ крооиткинцевъ ослабляется значеніе террористическихъ актовъ, будившихъ массу, когда она спала непробуднымъ сномъ.

Революціонной этикѣ въ ученіи Кропоткина отводится самое видное мѣсто. Революціонная борьба должна вестись честными средствами. Въ средѣ, въ которой анархистъ живетъ и борется, онъ долженъ быть образцомъ чистоты и цѣльности. Онъ долженъ отметать, какъ недостойныя великаго идеала, всѣ тѣ сомнительные пріемы борьбы, которые могутъ внести торжество личнаго начала, загрязнить идейную чистоту движенія. Обаяніе этики Кропоткина не переставало сопутствовать „хлѣбовольческому“ анархизму въ его практической работѣ въ Россіи. Вотъ почему, въ рядахъ „хлѣбовольцевъ“  встрѣтила cуpoвoe осужденіе волна на экспропріацій, захлестнувшая русскій анархизмъ въ 1906 -7 г.г. Не встрѣтила и не встрѣтитъ, конечно, одобренія и та волна грабежей и погромовъ, которые теперь либо санкціонируются большевистскими идеологами, либо совершаются въ союзѣ съ ними. 

Глубина этическаго міросозерцанія роднитъ Петра Алексѣевича съ лучшими вождями русскаго народничества, вмѣстѣ съ которыми онъ вѣритъ въ то, что революція неразрывно связана съ моралью, что строителемъ новаго общества можетъ и должна быть только этически-развитая личность, гармонически соединяющая въ себѣ личное мужество, непоколебимую вѣру въ истину, въ справедливость, стойко преданная своему идеалу и неразрывно связанная съ тѣми народными низами, ради освобожденія которыхъ революціонеръ и уходитъ въ борьбу.

За послѣдніе годы, годы войны, много толковъ и комментаріевъ вызываетъ отношеніе Петра Алексѣевича кь войнѣ. Эта тема выходитъ далеко за предѣлы данной статьи, но нельзя не остановиться на этомъ вопросѣ. Прежде всего, невѣрно разсужденіе, что Петръ Алексѣевичъ въ этомъ вопросѣ среди своихъ единомышленниковъ занимаетъ совершенно одинокую позицію. На той же точкѣ зрѣнія стоитъ много западно-европейскихъ анархистовъ-кропоткиниевъ, о которыхъ я говорилъ выше, — группа „Temps Nouveaux“, Малато, П. Реклю, Ж. Виншъ, Черкезовъ, Корнелиссенъ и др. Въ Россіи эта точка зрѣнія находитъ также сторонниковъ, къ числу которыхъ принадлежитъ и популярный среди русскихъ анархистовъ С. М. Романовъ („Люцидеръ “) быв. ред. „Безначаліе“ (освобожден, изъ Шлиссельбурга послѣ 11-ти лѣтней каторги). Взглядъ П. А. на войну нашелъ себѣ отраженіе въ цѣломъ рядѣ статей, написанныхъ имъ на эту тему, а также въ „Открытомъ письмѣ къ западно-европейскимъ рабочимъ“.

Не останавливаясь на анализѣ этихъ взглядовъ по существу, —  взглядовъ, зарожденіе которыхъ необходимо отнести къ эпохѣ перваго Интернаціонала, въ которомъ противопоставленіе революціоннаго романскаго Запада реакціонному германизму нашло себѣ первое выраженіе,—я утверждаю, что это отношеніе находитъ себѣ оправданіе въ этической стсронѣ міросозерцанія Петра Алексѣевича. Ненавидя насиліе и порабощеніе, онъ не можетъ не любить слабыхъ, не сознавать, что въ борьбѣ двухъ міровъ германизмъ является стороной наступающей и болѣе сильной. Кропоткинъ не только анархистъ, но еще и анти-дарвинистъ (въ томъ одностороннемъ, ходячемъ представленіи, которое разсматриваетъ дарвинизмъ, какъ идеологію безпощадной борьбы за существованіе) и анти-ницшеанецъ. По его мнѣнію, подъ солнцемъ должно найтись достаточно мѣста для свободнаго развитія всѣхъ національныхъ культуръ. Не можетъ родиться добро изъ насилія, принужденія, подавленія… Надъ всѣмъ должна царить солидарность, идея взаимопомощи отдѣльныхъ людей и народовъ. Революціонера и свободнаго человѣка въ немъ больше всего возмущаетъ перспектива насильственнаго порабощенія народовъ и та психологія забитости и подавленности, которая неизбѣжно рождается въ завоеванномъ народѣ. Вотъ что говоритъ онъ объ этой психологіи въ своей послѣдней брошюрѣ „Послѣдствія германскаго вторженія“ (Москва, 1917 г.):

„Я знаю эту психологію побѣжденной страны, создавшуюся во Франціи послѣ пораженія 1871 г. Тридцать съ лишнимъ лѣтъ мы переживали ее. Только въ началѣ 900 годовъ замѣтилъ я первые признаки выздоровленія Франціи отъ гнетущаго чувства, принижавшаго всю психику французскаго народа послѣ военнаго разгрома. И отражалось это во всемъ: въ литературѣ, въ наукѣ, въ возрожденіи мистики, въ философіи, въ упадкѣ общественной нравственности, въ равнодушіи къ судьбамъ Франціи и мірового прогресса вообще, а слѣдовательно, что было всего хуже—въ вялости творчества жизни, безъ котораго народъ можетъ только прозябать…

А, между тѣмъ, развитіе такой психологіи въ побѣжденномъ народѣ неизбѣжно. Общественная самозащита противъ чужеземныхъ и внутреннихъ угнетателей—такое основное чувство для человѣческаго общества, что измѣна этому чувству, роковымъ образомъ, ведетъ за собой ослабленіе основныхъ началъ всякой общественности… личная нажива возводится чуть ли не въ принципъ и, соотвѣтственно, ослабляется чувство взаимности, солидарности, круговой поруки въ жизни народа… “

Чѣмъ слабѣе и неподготовленнѣе къ страшной битвѣ народовъ оказываются народы согласія и впереди всего міра шествующая и близкая, родная ему Франція, о которой Кропоткинъ всегда говорилъ, что она будетъ колыбелью соціальной революціи точно такъ же, какъ была ею для политической революціи, тѣмъ любовь Кропоткина къ угнетаемой и порабощаемой сторонѣ растетъ сильнѣе, — и онъ не можетъ уже отдѣлить эмансипаціи пролетарскихъ и крестьянскихъ массъ отъ исхода этой войны.

Учитель и неутомимый борецъ пріѣхалъ въ Россію въ страшное время, когда политическое краснобайство, систематическая атака тепленькихъ мѣстечекъ, жажда власти во всѣхъ ея видахъ и проявленіяхъ и разнузданность низменныхъ страстей, ничего общаго ни съ идейнымъ анархизмомъ, ни съ идейнымъ соціализмомъ не имѣющіе, прикрываются на этотъ разъ уже не плащемъ демократіи, а тогой „соціальной революціи“.

Было бы, однако, ошибочно думать, что его ясный духъ сломленъ картиной безшабашной оргіи, учиненной въ свѣтломъ храмѣ революціи безотвѣтственными демагогами. Неутомимый энтузіастъ и глубокій оптимистъ по своей натурѣ и по своему міросозерцанію, онъ знаетъ, что народъ, устремившійся къ волѣ не можетъ погибнуть. Не съ спокойствиемъ анахорета, а съ тревогой дѣятельнаго борца онъ смотритъ на тучи, заволакивающія небосклонъ. Но онъ никогда не принадлежалъ къ людямъ, полагающимъ, что революція дѣлается руками, обтянутыми бѣлыми перчатками. Онъ знаетъ, что дурманъ пройдетъ, и народъ, въ который онъ никогда не переставалъ вѣрить, сбросивъ иго обманщиковъ и карьеристовъ, увѣренной стопой пойдетъ къ свѣтлому храму анархіи — не хаоса, а анархіи  — безначалія, къ обществу, построенному на началахъ коммунистическаго анархизма. Его неувядающій завѣтъ ученикамъ — нести сознаніе въ ряды обездоленныхъ, будя въ нихъ не шкурные вопросы минуты, зажигая въ нихъ великіе порывы къ извѣчной справедливости, изъ которыхъ и родится соціальная революція.

________

Тип. Т./д  Копылова и Дмитріева. Москва, Ваганьковская, д. 24