П.А. Кропоткин. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса.
М.: Голос труда, 1922.


 

ГЛАВА V.
Взаимная помощь в средневековом городе

Зарождение и развитие власти в варварском обществе. — Рабство в деревнях. — Восстание укрепленных городов: их освобождение; их хартии. — Гильдии. — Двойственное происхождение свободного средневекового города. — Его автономный суд и самоуправление. Почетное положение, занятое трудом. — Торговля, производившаяся гильдиями и городом.

Общительность и потребность во взаимной помощи и поддержке настолько прирождены человеческой природе, что мы не находим в истории таких времён, когда бы люди жили врозь, небольшими обособленными семьями, борющимися между собою из-за средств к существованию. Напротив, современные исследования доказали, как мы это видели в двух предыдущих главах, что, с самых ранних времен своей до-исторической жизни, люди собирались уже в роды, которые держались вместе идеей об единстве происхождения всех членов рода и поклонением их общим предкам, В течение многих тысячелетний родовой строй служил, таким образом, для объединения людей, хотя в нём не имелось решительно никакой власти, чтобы сделать его принудительным; и эта бытовая организация наложила глубокую печать на всё последующее развитие человечества.

Когда узы общего происхождения стали ослабевать, вследствие частых и далёких переселений, причем развитие отдельной семьи в пределах самого рода также разрушало древнее родовое единство, — тогда новая форма объединения, основанная на земельном начале, — т.е. деревенская община, — была вызвана к жизни общественным творчеством человека. Это установление, в свою очередь, послужило для объединения людей в продолжение многих столетий, давая им возможность развивать более и более свои общественные учреждения и вместе с тем способствуя им пройти чрез самые мрачные периоды истории, не разбившись на ничем не связанные между собою сборища семей и личностей. Благодаря этому, как мы видели уже в предыдущих двух главах, человек мог сделать дальнейшие шаги в своём развитии и выработать целый ряд второстепенных общественных учреждений, из которых многие дожили вплоть до настоящего времени.

Теперь нам предстоит проследить дальнейшее развитие той же, всегда присущей человеку, склонности ко взаимной помощи. Взявши деревенские общины так называемых варваров, в тот период, когда они вступали в новый период цивилизации, после падения Западной Римской империи, мы должны теперь изучить те новые формы, в которые вылились общественные потребности масс в течение средних веков, — особенно средневековые гильдии в средневековом городе.

 

Так называемые варвары первых столетий нашего летосчисления, так же, как и многие монгольские, африканские, арабские и т.п. племена, до сих пор находящиеся на том же уровне развития, не только не походили на кровожадных животных, с которыми их часто сравнивают, но напротив того, неизменно предпочитали мир войне. За исключением немногих племён, которые во время великих переселений были загнаны и бесплодные пустыни или на высокие нагорья, и таким образом вынуждены были жить периодическими набегами на своих более счастливых соседей, — за исключением этих племён, громадное большинство германцев, саксов, кельтов, славян и. т.д., как только они осели на своих ново-завоёванных землях, немедленно вернулись к сохе или заступу и к своим стадам. Самые ранние варварские Уложения уже изображают нам общества, состоящие из мирных земледельческих общин, а вовсе не из беспорядочных орд людей, находящихся в беспрерывной войне друг с другом.

Эти варвары покрыли занятые ими страны деревнями и фермами [1]; они расчищали леса, строили мосты чрез дикие потоки, прокладывали гати чрез болота и колонизовали совершенно необитаемую до того пустыню; рискованные же военные занятия они предоставляли братствам, scholae, или дружинам беспокойных людей, собиравшихся вокруг временных вождей, которые переходили с места на место, предлагая свою страсть к приключениям, свое оружие и знание военного дела для зашиты населения, желавшего одного: чтобы ему предоставили жить в мире. Отряды таких воителей приходили и уходили, ведя между собою родовые войны из-за кровавой мести; но главная масса населения продолжала пахать землю, обращая очень мало внимания на своих мнимых вождей, пока они не нарушали независимости деревенских общин [2]. И эта масса новых засельщиков Европы выработала тогда уже системы землевладения и способы обработки земли, которые до сих пор остаются в силе и в употреблении у сотен миллионов людей. Они выработали свою систему возмездия за причинённые обиды, вместо древней родовой кровавой мести: они научились первым ремёслам; и, укрепивши свои деревни частоколами, земляными городками и башнями, куда можно было скрываться в случае новых набегов, они вскоре предоставили защиту этих башен и городков тем, кто из войны сделал себе ремесло.

Именно это миролюбие варваров, а отнюдь не их будто бы войнолюбивые инстинкты, стало, таким образом, источником, последовавшего затем порабощения народов военным вождям. Очевидно, что самый образ жизни вооружённых братств давал дружинникам гораздо больше случаев к обогащению, чем их могло представляться хлебопашцам, жившим мирною жизнью в своих земледельческих общинах. Даже теперь мы видим, что вооружённые люди по временам предпринимают разбойничьи набеги, чтобы перестрелять африканских матабэлов и отнять у них их стада, хотя матабэлы стремятся лишь к миру и готовы купить его, хотя бы дорогой ценой; что в старину же дружинники, очевидно, не отличались большею добросовестностью, чем их современные потомки. Так приобретали они скот, железо (имевшее в то время очень высокую ценность) и рабов [3]; и хотя большая часть награбленного добра растрачивалась тут же, в тех достославных пирах, которые воспевает эпическая поэзия — всё же некоторая часть оставалась и служила для дальнейшего обогащения.

В то время было еще множество невозделанной земля, и не было недостатка в людях, готовых обрабатывать её, лишь бы только достать необходимый скот и орудия. Целые сёла, доведенные до нищеты болезнями, падежами скота, пожарами или нападениями новых пришельцев, бросали свои дома и шли вразброд, в поисках за новыми местами для поселения, — подобно тому, как в России, по настоящее время, сёла бредут врозь по тем же причинам. И вот, если кто-нибудь из hirdmen’ов, т.е. старших дружинников, предлагал выдавать крестьянам несколько скота для начала нового хозяйства, железа для выковки плуга, а не то и самый плуг, а также свою защиту от набегов и грабежей, и если он объявлял, что на столько-то лет новые посельщики будут свободны от всяких платежей, прежде чем начать выплату долга, то переселенцы охотно садились на его землю. Впоследствии же, когда, после упорной борьбы с недородами, наводнениями и лихорадками, эти пионеры начинали уплачивать свои долги, они легко попадали в крепостную зависимость у защитника этой области.

Так накоплялись богатства; а за богатством всегда следует власть [4]. Но всё-таки, чем больше мы проникаем в жизнь тех времён — шестого и седьмого столетий, — тем более мы убеждаемся, что для установления власти меньшинства потребовался, помимо богатства и военной силы, еще один элемент. Это был элемент закона и права — желание масс сохранить мир и установить то, что они считали правосудием; и это желание дало вождям дружин, — князьям, герцогам, королям и т.п. — ту силу, которую они приобрели двумя или тремя столетиями позже. Та же идея правосудия, выросшая в родовом периоде, но понимаемого теперь как должное возмездие за причинённую обиду, прошла красной нитью чрез историю всех последовавших установлений; и в значительно большей мере, чем военные или экономические причины, она послужила основой, на которой развилась власть королей и феодальных владетелей.

Действительно, главною заботою варварских деревенских общин было тогда (как и теперь, у современных нам народов, стоящих на той же ступени развития), быстрое прекращение семейных войн, возникавших из-за кровавой мести, вследствие ходячих в то время представлений о правосудии. Как только возникала ссора между двумя общинниками, в неё немедленно вступалась община, и мирской сход, выслушавши дело, назначал размер виры (wеrgeld), т.е. возмездия, которое следовало выплатить пострадавшему, или его семье, а равным образом и размер пени (fred) за нарушение мира, которая уплачивалась общине. Внутри самой общины раздоры легко улаживались таким путём. Но когда являлся случай кровавой мести между двумя различными племенами, или двумя конфедерациями племен, тогда — несмотря на все меры, принимавшиеся для предупреждения подобных войн [5], — трудно было найти такого посредника, или знатока обычного права, которого решение было бы приемлемо обеими сторонами, по доверию к его беспристрастию и знакомству с древнейшими законами. Затруднение ещё более осложнялось тем, что обычное право различных племен и конфедераций не одинаково определяло размеры виры в различных случаях.

Вследствие этого явился обычай брать судью из среды таких семей, или таких родов, которые были известны тем, что они сохраняют древний закон во всей чистоте, — что они обладают знанием песен, стихов, саг и т.д., при помощи которых закон удерживался в памяти. Сохранение закона таким путём стало своего рода искусством, «мистерией», тщательно передаваемой из поколения в поколение в известных семьях. Так, например, в Исландии и в других скандинавских странах на всяком Allthing, или национальном вече, lovsogmathr (сказитель прав) распевал на память всё обычное право, для поучения собравшихся; в Ирландии, как известно, существовал особый класс людей, имевших репутацию знатоков древних преданий, и вследствие этого пользовавшихся большим авторитетом в качестве судей [6]. Поэтому, когда мы находим в русских летописях известие, что некоторые племена северо-западной России, видя всё возраставшие беспорядки, происходившие от того, что «род восста на род», обратились к норманнским варягам (varingiar) и просили их стать судьями и начальниками дружин; когда мы видим далее князей, выбираемых неизменно в течение следующих двух столетий из одной и той же норманнской семьи, мы должны признать, что славяне допускали в этих норманнах лучшее знакомство с законами того обычного права, которое различные славянские роды признавали для себя подходящим [7]. В этом случае, обладание рунами, служившими для записи древних обычаев, являлось тогда положительным преимуществом на стороне норманнов; хотя в других случаях имеются также указания на то, что за судьями обращались к «старшему» роду, т.е. к ветви, считавшейся материнскою, и что решения этих судей считались самыми справедливыми [8]. Наконец, в более позднюю пору, мы видим явную склонность выбирать судей из среды христианского духовенства, которое в то время ещё придерживалось основного, теперь забытого, начала в христианстве, — что месть не составляет акта правосудия. В то время христианское духовенство открывало свои церкви, как места убежища для людей, убегавших от кровавой мести, и оно охотно выступало в качестве посредников в уголовных делах, всегда противясь старому родовому началу — «жизнь за жизнь и рана за рану».

Одним словом, чем глубже мы проникаем в историю ранних установлений, тем меньше мы находим оснований для военной теории происхождения власти, которой держится Спенсер. Судя по всему, даже та власть, которая позднее стала таким источником угнетения, имела своё происхождение в мирных наклонностях масс.

 

Во всех случаях суда, пеня (fred), которая часто доходила до половины размера виры (wergeld), поступала в распоряжение мирского схода или веча, и с незапамятных времён она употреблялась для работ общеполезных, или служивших для защиты. До сих пор она имеет то же назначение (возведение башен) у кабилов и у некоторых монгольских племён; и мы имеем прямые исторические свидетельства, что даже гораздо позднее судебные пошлины, в Пскове и в некоторых французских и германских городах, шли на поправку городских стен [9]. Поэтому, совершенно естественно было, чтобы штрафы вручались тем судьям, — князьям, графам и т.п., которые одновременно обязаны были поддерживать дружину вооружённых людей, содержавшуюся для защиты территории, а также обязаны были приводить приговоры в исполнение. Это стало всеобщим обычаем в восьмом и девятом веке, даже в тех случаях, когда судьёй был выборный епископ. Таким образом появлялись зачатки соединения в одном лице того, что мы теперь называем судебною и исполнительною властью.

Впрочем, власть короля, князя, графа и т.п. строго ограничивалась этими двумя отправлениями. Он вовсе не был правителем народа — верховная власть всё еще принадлежала вечу; он не был даже начальником народной милиции, так как, когда народ брался за оружие, он находился под начальством отдельного, также выбранного вождя, который не был подчинён королю, или князю, но считался равным ему [10]. Король или князь являлся полновластным господином лишь в своих личных вотчинах. Фактически, в языке варваров, слово knung, konung, koning, cyning — синоним латинского rex, — не имело другого значения, как только временного вождя, или предводителя отряда людей. Начальник флотилии судов, или даже отдельного пиратского судна, был также konung; даже теперь, в Норвегии, рыбак, заведующий местной рыбной ловлей, называется Not-kong — «король сетей» [11]. Почтения, которым впоследствии стали окружать личность короля, в то время ещё не существовало, и тогда как изменнический поступок по отношению к роду наказывался смертью, за убийство короля накладывалась только вира, причём король лишь оценивался во столько-то раз выше обыкновенного вольного человека [12]. А когда король Кну (или Канут) убил одного из своих дружинников, то сага изображает его, созывающего дружинников на сходку (thing), во время которой он стал на колени, умоляя о прощении. Ему простили его вину, но лишь после того, когда он согласился уплатить виру, в девять раз более обычной виры, причём из этой виры одну треть получал он сам, за потерю своего дружинника, одна треть была отдана родственникам убитого и одна треть (в виде fred, т.е. пени) — дружине [13]. В сущности, нужно было, чтобы совершилась полнейшая перемена в ходячих понятиях, под влиянием Церкви и изучения римского права, прежде чем идея о святой неприкосновенности начала прилагаться к личности короля.

Я вышел бы, однако, за пределы настоящих очерков, если бы захотел проследить постепенное развитие власти из вышеуказанных элементов. Такие историки, как Грин и г-жа Грин для Англии, Огюстен Тьерри. Мишлэ и Люшер для Франции, Кауфман, Янссен и даже Нич для Германии, Лео и Ботта для Италии, Беляев, Костомаров и их последователи для России, и многие другие, подробно рассказали об этом. Они показали, как население, вполне свободное и только соглашавшееся «кормить» известное количество своих военных защитников, постепенно впадало в крепостную зависимость от этих покровителей; как отдача себя под покровительство церкви, или феодального владельца (commendation), становилась тяжелою необходимостью для свободных граждан, будучи единственною защитою от других феодальных грабителей; как зaмок каждого феодального владельца и епископа становился разбойничьим гнездом, — словом, как вводилось ярмо феодализма — и как крестовые походы, освобождая всех, кто носил крест, дали первый толчок к народному освобождению. Но нам нет надобности здесь рассказывать всё это, так как главная наша задача — проследить теперь работу построительного гения народных масс, в их учреждениях, служивших делу взаимной помощи.

 

В то самое время, когда, казалось, последние следы свободы исчезали у варваров, и Европа, подпавшая под власть тысячи мелких правителей, шла прямо к установлению таких теократий и деспотических государств, какие обыкновенно следовали за варварской стадией в предыдущие эпохи цивилизации, или же шла к созданию варварских монархий, какие мы теперь видим в Африке, — в это самое время жизнь в Европе приняла новое направление. Она пошла по направлению, подобному тому, которое однажды уже принято было цивилизацией в городах древней Греции. С единодушием, которое кажется нам теперь почти непонятным, и которое очень долгое время действительно не замечалось историками, городские поселения, вплоть до самых маленьких посадов, начали свергать с себя иго своих светских и духовных господ. Укреплённое село восстало против замка феодального владельца: сперва оно свергло его власть, затем — напало на зaмок и, наконец, разрушило его. Движение распространялось от одного города к другому, и в скором времени в нём приняли участие все европейские города. Менее чем в сто лет свободные города возникли па берегах Средиземного, Немецкого и Балтийского морей, Атлантического океана и у фиордов Скандинавии; у подножья Апеннин, Альп, Шварцвальда, Грампианских и Карпатских гор; в равнинах России, Венгрии, Франции и Испании. Везде вспыхивало то же самое восстание, имевшее везде одни и те же черты, везде проходившее приблизительно чрез те же формы и приводившее к одним и тем же результатам.

В каждом местечке, где только люди находили, или думали найти некоторую защиту в своих городских стенах, они вступали в «со-присягательства» (co-jurations) «братства» и «дружества» (amicia), объединённые одною общею мыслью, и смело шли навстречу новой жизни взаимной помощи и свободы. И они успели в осуществлении своих стремлений настолько, что в триста или четыреста лет вполне изменился самый вид Европы. Они покрыли страну городами, где возвели прекрасные, роскошные здания, являвшиеся выражением гения свободных союзов свободных людей, — зданиями, которых мы до сих пор не превзошли по красоте и выразительности. Они оставили в наследие последующим поколениям совершенно новые искусства и ремёсла, и вся наша современная образованность, со всеми достигнутыми ею и ожидаемыми в будущем успехами, представляет лишь дальнейшим развитием этого наследия. И когда мы теперь стараемся определить, какие силы произвели эти великие результаты, мы находим их — не в гении отдельных героев, не в мощной организации больших государств и не в политических талантах их правителей, но в том же самом потоке взаимной помощи и взаимной поддержки, работу которого мы видели в деревенской общине и который оживился и обновился в средние века нового рода союзами, — гильдиями, вдохновлёнными тем же духом, — но отлился уже в новую форму.

В настоящее время хорошо известно, что феодализм не повлёк за собой разложения деревенской общины. Хотя правителям-феодалам и удалось наложить ярмо крепостного труда на крестьян и присвоить себе права, которые раньше принадлежали деревенской общине (подати, выморочные имущества, налоги на наследства и браки), крестьяне, тем не менее, удержали за собой два основных общинных права: общинное владение землёй и собственные суды. В былые времена, когда король посылал своего фогта (судью) в деревню, крестьяне встречали нового судью с цветами в одной руке и оружием в другой, и задавали ему вопрос — какой закон намерен он применять: тот ли, который он найдёт в деревне, или тот, который он принёс с собой? В первом случае ему вручали цветы и принимали его, а во втором — вступали с ним в бой [14]. Теперь же крестьянам приходилось принимать судью, посылаемого королем или феодальным владельцем, так как не принять его они не могли; но они всё-таки сохраняли право судебного разбирательства за мирским сходом, и сами назначали шесть, семь, или двенадцать судей, которые действовали совместно с судьёю феодального владельца, в присутствии мирского схода, в качестве посредников, или лиц, «находящих приговор». В большинстве случаев, королевскому или феодальному судье не оставалось даже ничего другого, как только подтверждать решение общинных судей и получать обычный штраф (fred).

Драгоценное право собственного судопроизводства, которое в то время влекло за собой и право на собственную администрацию и на собственное законодательство, сохранилось среди всех столкновений и войн. Даже законники, которыми окружил себя Карл Великий, не могли уничтожить этого права: они были вынуждены подтвердить его. В то же самое время, во всех делах, касавшихся общинных владений, мирской сход удерживал за собой верховное право, и, как было показано Маурером, он часто требовал подчинения себе со стороны самого феодального владельца, в делах, касавшихся земли. Самое сильное развитие феодализма не могло сломить сопротивления деревенской общины: она твёрдо держалась за свои права; и когда, в девятом и десятом столетиях, нашествия норманнов, арабов и венгерцев ясно показали, что военные дружины в сущности не в силах охранять страну от набегов, — по всей Европе крестьяне сами начали укреплять свои поселения каменными стенами и крепостцами. Тысячи укреплённых центров были воздвигнуты тогда, благодаря энергии деревенских общин; а раз вокруг общин воздвиглись валы и стены, и в этом новом святилище создались новые общие интересы, — жители быстро поняли, что теперь, за своими стенами, они могут сопротивляться не только нападениям внешних врагов, но и нападениям внутренних врагов, т.е. феодальных владельцев. Тогда новая, свободная жизнь начала развиваться внутри этих укреплений. Родился средневековый город [15].

Ни один период истории не служит лучшим подтверждением созидательных сил народа, чем десятый и одиннадцатый век, когда
укреплённые деревни и торговые местечки, представлявшие своего рода «оазисы в феодальном лесу», начали освобождаться от ярма феодалов и медленно вырабатывать будущую организацию города. К несчастью, исторические сведения об этом периоде отличаются особенною скудностью: нам известны его результаты, но очень мало дошло до нас о том, какими средствами эти результаты были достигнуты [16]. Под защитою своих стен, городские веча — иные совершенно независимо, другие же под руководством главных дворянских или купеческих семей — завоевали и утвердили за собой право выбора военного защитника города (dеfensor municipii) и верховного судьи, или, по крайней мере, право выбирать между теми, кто изъявлял желание занять это место. В Италии, молодые коммуны постоянно изгоняли своих защитников (defensores или domini), причём общинам приходилось даже сражаться с теми, которые не соглашались добровольно уйти. То же самое происходило и на востоке. В Богемии, как бедные, так богатые (Воhemiсaе gеntis magni et раrvi, nobiles et ignobiles) одинаково принимали участие в выборах [17]; а веча русских городов регулярно сами избирали своих князей — всегда из одной и той же семьи, Рюриковичей, — вступали с ними в договоры (ряду) и выгоняли князя, если он вызывал неудовольствие [18]. В то же самое время, в большинстве городов Западной и Южной Европы было стремление назначать в качестве защитника города (defensor) епископа, которого избирал сам город; причём епископы так часто стояли первыми в защите городских привилегий (иммунитетов) и вольностей, что многие из них, после смерти, были признаны святыми, или же специальными покровителями различных городов. Св. Утельред в Винчестере, св. Ульрик в Аугсбурге, св. Вольфганг в Ратисбоне, св. Хериборк в Кёльне, св. Адальберт в Праге, и т.д., и множество аббатов и монахов стали святыми своих городов, за то, что защищали народные права [19]. И при помощи этих новых защитников, светских и духовных, граждане завоёвывали для своего веча полные права на независимость в суде и администрации [20].

Весь процесс освобождения подвигался понемногу, благодаря непрерывному ряду поступков, где проявлялась преданность общему делу, и совершаемых людьми, выходившими из среды народных масс — неизвестными героями, самые имена которых не сохранились в истории. Поразительное движение, известное под названием «Божьего мира» (treuga Dei), при помощи которого народные массы стремились положить предел бесконечным родовым войнам из-за кровавой мести, продолжавшимся в среде знатных фамилий, зародилось в юных вольных городах, причём епископы и граждане пытались распространить на дворянство тот мир, который они установили у себя, внутри своих городских стен [21].

Уже в этом периоде торговые города Италии, и в особенности Амальфи (который имел выборных консулов с 844 года и часто менял своих дожей в десятом веке) [22], выработали обычное морское и торговое право, которое позднее стало образцом для всей Европы. Равенна выработала в ту же пору свою ремесленную организацию, а Милан, который первую свою революцию произвёл в 980 году, стал крупным торговым центром, причём его ремёсла пользовались полной независимостью уже с одиннадцатого века [23]. То же можно сказать относительно Брюгге и Гента, а также нескольких французских городов, в которых Mahl или forum (вече) уже стало совершенно независимым учреждением [24]. И уже в течение этого периода началась работа артистического украшения городов произведениями архитектуры, которым мы удивляемся поныне, и которые громко свидетельствуют об умственном движении, совершавшемся в ту пору. «Почти по всему миру были тогда возобновлены храмы», — писал в своей хронике Рауль Глабер, и некоторые из самых чудных памятников средневековой архитектуры относятся к этому периоду: удивительная древняя церковь Бремена была построена в девятом веке; собор святого Марка в Венеции был закончен постройкой в 1071 году, а прекрасный собор в Пизе — в 1063 году. В сущности, умственное движение, которое описывалось под именем Возрождения двенадцатого века [25] и Рационализма двенадцатого века [26], и было предшественником реформации, берёт свое начало в этом периоде, когда большинство городов представляло ещё простые кучки небольших деревенских общин, обнесённых одною общею стеною, а некоторые уже стали независимыми коммунами.

 

Но ещё один элемент, кроме деревенской общины, требовался, чтобы придать этим зарождавшимся центрам свободы и просвещения единство мысли и действия и ту могучую силу почина, которые создали их могущество в двенадцатом и тринадцатом веке. При возраставшем разнообразии в занятиях, ремёслах и искусствах и увеличении торговли с далёкими странами, требовалась новая форма единения, которой ещё не давала деревенская община, и этот необходимый новый элемент был найден в гильдиях. Много томов было написано об этих союзах, которые, под именем гильдий, братств, дружеств, минне, артелей в России, еснафов в Сербии и Турции, амкари в Грузии и т.д., получили такое развитие в средние века. Но историкам пришлось проработать более шестидесяти лет над этим вопросом, прежде чем была понята всеобщность этого учреждения и выяснен его истинный характер. Только теперь, когда уже напечатаны и изучены сотни гильдейских статутов и определена их связь с римской collegia, а также с ещё более древними союзами в Греции и Индии, мы можем с полною уверенностью утверждать, что эти братства являлись лишь дальнейшим развитием тех же самых начал, проявление которых мы видели уже в родовом строе и в деревенской общине [27].

Ничто не может лучше обрисовать эти средневековые братства, чем те временные гильдии, которые возникали на торговых кораблях. Когда ганзейский корабль, вышедший в море, пройдёт, бывало, первый пол-дня по выходе из порта, капитан или же шкипер (Schiffer) обыкновенно собирал на палубе весь экипаж и пассажиров и обращался к ним, по свидетельству одного современника, со следующей речью: «Так как мы теперь находимся в воле Бога и волн, — говорил он, — то все мы должны быть равны друг другу. И так как мы окружены бурями, высокими волнами, морскими разбойниками и другими опасностями, то мы должны поддерживать строгий порядок, дабы довести наше путешествие до благополучного конца. Поэтому мы должны помолиться о попутном ветре и о добром успехе и, согласно морскому закону, избрать тех, которые займут судейские места (Schoffen-stellen)». Вслед за тем экипаж выбирал фогта и четырёх sсabini, которые и становились судьями. В конце плавания фогт и scabini слагали с себя обязанности и обращались к экипажу с следующей речью: — «Всё, что случилось на корабле, мы должны простить друг другу и считать как бы мертвым (todt und ab sein lassen). Мы судили по справедливости и в интересах правосудия. Поэтому просим вас всех, во имя честного правосудия, забыть всякую злобу, какую можете питать друг на друга и поклясться на хлебе и соли, что не будете вспоминать о прошлом с враждой. Но если кто-нибудь считает себя обиженным, то пусть он обратится к ландфогту (судье на суше) и до заката солнца просит у него правосудия». По высадке на берег все взысканные в пути штрафы (fred) передавались портовому фогту для раздачи бедным» [28].

Этот простой рассказ, быть может, лучше всего характеризует дух средневековых гильдий. Подобные организации возникали повсюду, где только появлялась группа людей, объединённых каким-нибудь общим делом: рыбаков, охотников, странствующих купцов, строителей, оседлых ремесленников и т. д. Как мы видели, на корабле имелась уже морская власть, в руках капитана; но ради успеха общего предприятия, все собравшиеся на корабле, богатые и бедные, хозяева и экипаж, капитан и матросы, соглашались быть равными в своих личных отношениях, — соглашались быть просто людьми, обязанными помогать один другому, — и обязывались разрешать все могущие возникнуть между ними несогласия при помощи судей, избранных всеми ими. Точно так же, когда некоторое количество ремесленников — каменщиков, плотников, каменотёсов и т.п. — собиралось вместе, для постройки, скажем, собора, то, хотя все они являлись гражданами города, имевшего свою политическую организацию, и хотя каждый из них, кроме того, принадлежал к своему цеху, тем не менее, сойдясь на общем предприятии — на деле, которое они знали лучше других, — они соединялись ещё в организацию, скреплённую более тесными, хотя и временными узами: они основывали гильдию, артель, для постройки собора [29]. Мы видим то же самое и в настоящее время, в кабильском сoфе [30]: у кабилов есть своя деревенская община, но она оказывается недостаточной для удовлетворения всех политических, коммерческих и личных потребностей объединения; вследствие чего устанавливается другое, более тесное, братство, в форме софа.

Что же касается до братского характера средневековых гильдий, то для выяснения его можно воспользоваться любым гильдейским статутом. Если взять, например, skraa какой-нибудь древней датской гильдии, мы прочтём в ней, во-первых, что в гильдии должны господствовать общие братские чувства; затем идут правила относительно собственного суда в гильдии, в случае ссоры между двумя гильдейскими братьями, или же между братом и посторонним; и наконец, перечисляются общественные обязанности братьев. Если у брата сгорит дом, если он потеряет своё судно, или пострадает во время богомолья, то все братья должны прийти ему на помощь. Если брат опасно заболеет, то два брата должны пребывать у его постели, пока не минует опасность; а если он умрёт, то братья должны похоронить его — немаловажная обязанность в те времена частых эпидемий — и проводить его до церкви и до могилы. После смерти брата, если оказывалось необходимым, они обязаны были позаботиться о его детях; очень часто вдова становилась сестрою в гильдии [31].

Вышеуказанные две главные черты встречаются в каждом из братств, основанных для какой бы то ни было цели. Во всех случаях члены именно так и относились друг к другу и называли друг друга братьями и сёстрами [32]. В гильдии все были равны. Гильдии сообща владели некоторою собственностью (скотом, землёй, зданиями, церквами или «общими сбережениями»). Все братья клялись позабыть все прежние родовые столкновения из-за кровавой мести; и, не налагая друг на друга невыполнимого обязательства, никогда больше не ссориться, они вступали в соглашение, чтобы ссора никогда не переходила в семейную вражду, со всеми последствиями родовой мести, и чтобы за разрешением ссор братья не обращались ни к какому иному суду, кроме гильдейского суда самих братьев. В случае же, если брат вовлекался в ссору с посторонним для гильдии лицом, то братья были обязаны поддерживать брата, во что бы то ни стало; был ли он справедливо или несправедливо oбвинён в нанесении обиды, братья должны были оказать ему поддержку и стараться довести дело до миролюбивого решения. Если только насилие, совершенное братом, не было тайным — в последнем случае он был бы вне закона — братство стояло за него [33]. Если родственники обиженного человека хотели немедленно мстить обидчику нападением на него, то братство снабжало его лошадью для побега, или же лодкой, парой вёсел, ножом и сталью для высекания огня; если он оставался в городе, его повсюду сопровождала охрана из двенадцати братьев; а тем временем, братство всячески старалось устроить примирение (composition). Когда дело доходило до суда, братья шли в суд, чтобы клятвенно подтвердить правдивость показаний обвиняемого; если же суд находил его виновным, они не давали ему впасть в полное разорение, или попасть в рабство вследствие невозможности уплатить присужденную виру: они все участвовали в уплате виры, совершенно так же, как это делал в древности весь род. Только в том случае, если брат обманывал доверие своих собратьев по гильдии, или даже других лиц, он изгонялся из братства «с именем негодного» (tha scal han maeles af brodrescap met nidings nafn [34]. Гильдия служила, таким образом, продолжением прежнего «рода».

 

Таковы были руководящие идеи этих братств, которые постепенно распространялись на всю средневековую жизнь. Действительно, нам известны гильдии, возникавшие среди людей всех возможных профессий: гильдии рабов [35], гильдии свободных граждан и гильдии смешанные, состоявшие из рабов и свободных граждан; гильдии, организованные для специальных целей — охоты, рыбной ловли или данной торговой экспедиции, распадавшиеся, когда специальная цель была достигнута, и гильдии, существовавшие в течение столетий, в данном ремесле или отрасли торговли. И по мере того, как жизнь выдвигала всё большее и большее разнообразие целей, соответственно росло и разнообразие гильдий. Вследствие этого, не только торговцы, ремесленники, охотники и крестьяне объединялись в гильдии, но мы находим гильдии священников, живописцев, учителей в народных школах и в университетах, гильдии для сценической постановки «Страстей Господних», для постройки церквей, для развития «мистерии» данной школы искусства или ремесла, гильдии для специальных развлечений — даже гильдии нищих, палачей и проституток, причём все эти гильдии были организованы по тому же двойному принципу собственного суда и взаимной поддержки [36]. Что же касается до России, то мы имеем положительные свидетельства, указывающие, что самое дело созидания России было настолько же делом рыболовных, охотничьих и промышленных артелей, сколько и результатом почкования деревенских общин. Вплоть до настоящего дня Россия покрыта артелями [37].

Уже из вышеприведенных замечаний видно, насколько ошибочен был взгляд ранних исследователей гильдий, когда они считали сущностью этого учреждения годовое празднество, обыкновенно устраиваемое братьями. В действительности, общая трапеза всегда бывала в самый день, или на другой день после того, когда происходило избрание старшин, обсуждение нужных изменений в уставах и очень часто обсуждение тех ссор, которые возникали между братьями [38]; наконец, в этот день иногда возобновляли присягу на верность гильдии. Общая трапеза, подобно пиру на древнем родовом мирском сходе, — mahl или malum, — или бурятской «аба», или приходскому празднику и пиру по окончании жатвы, служила просто для утверждения братства. Она символизировала те времена, когда всё было в общем владении рода. В этот день, по крайней мере, всё принадлежало всем; все садились за один и тот же стол, всем подавалась одна и та же пища. Даже в гораздо более поздний период обитатели богадельни одной из Лондонских гильдий садились в этот день за общий стол, рядом с богатым альдерменом.

Что же касается до различия, которое некоторые исследователи пытались установить между старыми саксонскими «гильдиями миролюбия» (frith guild) и так называемыми «общительными» пли «религиозными» гильдиями, то относительно этого можно сказать, что все они были гильдиями миролюбия в вышеуказанном смысле [39], и все они были религиозны в том смысле, в каком деревенская община или город, поставленные под покровительство специального святого, являются социальными и религиозными. Если институция гильдии получила такое обширное распространение в Азии, Африке и Европе, если она просуществовала тысячелетия, снова и снова возникая всякий раз, когда сходные условия вызывали её к жизни, то это объясняется тем, что гильдия представляла собою нечто гораздо большее, чем простую ассоциацию для совместной еды, или для хождения в церковь в известный день, или для устройства похорон на общий счёт. Она отвечала глубоко вкорененной потребности человеческой природы; и она совмещала в себе все те атрибуты, которые впоследствии государство присвоило своей бюрократии и полиции, и ещё многое другое. Гильдия была ассоциацией для взаимной поддержки, «делом и советом», во всех обстоятельствах и во всех случайностях жизни; и она была организаций для утверждения правосудия; с тем, однако, отличием в данном случае от государства, что в дело суда она вводила человеческий, братский элемент, вместо элемента формального, являющегося существенной характерной чертой государственного вмешательства. Даже когда гильдейский брат являлся пред гильдейским судом, он был судим людьми, которые знали его хорошо, стояли с ним рядом при совместной работе, сидели не раз за общей трапезой и вместе исполняли всякие братские обязанности: он отвечал пред людьми равными ему и действительными братьями, а не пред теоретиками закона, или защитниками чьих-то иных интересов [См. Приложение XIV].

 

Очевидно, что такое учреждение, как гильдия, прекрасно приспособленное для удовлетворения потребности в объединении, не лишая при том личность её самобытности и почина, должно было расширяться, расти и укрепляться. Затруднение было только в том, чтобы найти форму, которая позволяла бы союзам гильдий объединяться между собою, не входя в столкновение с союзами деревенских общин, и соединила бы и те и другие в одно стройное целое. И когда подходящая форма была найдена — в свободном городе, — и ряд благоприятных обстоятельств дал городам возможность заявить и утвердить свою независимость, они выполнили это с таким единством мысли, которое вызвало бы удивление, даже в наш век железных дорог, телеграфных сообщений и печати. Сотни хартии, которыми города утверждали своё соединение, дошли до нас, и во всех этих хартиях проводятся одни и те же руководящие мысли, — несмотря на бесконечное разнообразие подробностей, зависевших от большей или меньшей полноты освобождения. Везде город организовывался, как двойная федерация — небольших деревенских общин и гильдий.

«Все принадлежащие к содружеству города, — так говорится, например, в хартии, выданной в 1188 году гражданам города Эр (Aire) Филиппом, графом Фландрским, — обещались и подтвердили клятвой, что они будут помогать друг другу, как братья, во всём полезном и честном; что если один обидит другого, словом или делом, то обиженный не будет мстить, ни сам, ни его сородичи… он принесёт жалобу, и обидчик заплатит должное возмездие за обиду, согласно решению, произнесенному двенадцатью выборными судьями, действующими в качестве посредников. И если обидчик или обиженный, после третьего предостережения, не подчинится решению посредников, он будет исключён из содружества, как порочный человек и клятвопреступник» [40].

«Каждый из членов общины будет верен своим соприсягавшим и будет подавать им помощь и совет, согласно тому, что ему подскажет справедливость», — так говорится в Амьенской и Аббевильской хартиях. — «Все будут помогать друг другу, каждый по мере своих сил, в границах общины, и не допустят, чтобы один брал что-либо у другого общинника, или один заставлял другого платить какие-нибудь поборы (contributions)», — читаем мы в хартиях Суассона, Компьеня, Санлиса и многих других городов того же типа [41].

«Коммуна, — писал защитник старого порядка Гильбер де-Ножан, — есть присяга во взаимной помощи (mutui adjutori соnjuratiо» … «Новое и отвратительное слово. Благодаря ей крепостные (сарite sensi) освобождаются от всякой крепостной зависимости; благодаря ей, они освобождаются от платы тек поборов, которые обыкновенно всегда платились крепоcтными» [42].

Та же самая освободительная волна прокатилась в десятом, одиннадцатом и двенадцатом веке по всей Европе, захватывая как богатые, так и самые бедные города. И если мы можем сказать, что, вообще говоря, первыми освободились итальянские города (многие ещё в одиннадцатом, а некоторые и в десятом веке), то мы всё-таки не можем указать центра, из которого распространилось бы это движение. Очень часто маленький посад, где-нибудь в центральной Европе, становился во главе движения своей области, и большие города принимали его хартию за образец для себя. Так, напр., хартия маленького городка Лорриса (Lorris) была принята 83-ю городами в юго-восточной Франции, а хартия Бомона (Beaumont) послужила образцом более, чем для пятисот городов и городков в Бельгии и во Франции. Города сплошь да рядом отправляли специальных депутатов в соседний город, чтобы получить копию с его хартии, и на основании её вырабатывали собственную конституцию. Впрочем, города не довольствовались простым списыванием хартий друг у друга: они составляли свои хартии, в соответствии с уступками, которые им удалось вырвать у своих феодальных владельцев; и в результате, как заметил один историк, хартии средневековых коммун отличаются таким же разнообразием, как и готическая архитектура их церквей и соборов. Та же руководящая идея во всех, — так как городской собор символически представлял собой союз приходов, или малых общин, и гильдий в вольном городе, и в каждом соборе — бесконечно-богатое разнообразие в деталях его отделки.

Самым существенным пунктом для освобождавшегося города было его собственное право суда (собственная юрисдикция), которое влекло за собой и собственную администрацию. Но город не был просто «автономной» частью государства — подобные двусмысленные слова ещё не были изобретены в то время, — он составлял государство само по себе. Он имел право объявлять войну и заключать мир, право заключать союзы со своими соседями и вступать с ними в федерации. Он был самодержавным в своих собственных делах и не вмешивался в чужие.

Верховная политическая власть в городе большею частью находилась всецело в руках демократического веча (форума), как это было, например, в Пскове, где вече посылало и принимало посланников, заключало договоры, призывало и изгоняло князей, или вовсе обходилось без них целые десятки лет. Или же высшая политическая власть была передана в руки нескольких знатных, купеческих или даже дворянских семей; или же она была захвачена ими, как это бывало в сотнях городов Италии и Средней Европы. Но основные начала оставались те же: город являлся государством, и — что, пожалуй, ещё более замечательно — если власть в городе бывала захвачена, или постепенно присвоена торговою аристократиею, или даже дворянством, внутренняя жизнь города и демократизм его повседневных отношений терпели от этого мало ущерба: они мало зависели от того, что можно назвать политическою формою государства.

Секрет этого кажущегося противоречия заключается в том, что средневековый город не был централизованным государством. В течение первых столетий своего существования, город едва ли можно было назвать государством, поскольку дело шло об его внутреннем строе, так как средние века вообще также чужды были нашей современной централизации должностей, как и нашей централизации губерний и областей в руках центрального правительства. Каждая группа имела тогда свою долю верховной власти.

Обыкновенно город был разделён на четыре квартала или же на пять, шесть или семь «концов» (секторов), расходившихся от центра, где стоял собор и очень часто крепость (кремль). При этом, каждый квартал или конец, в общем, представлял известный род торговли или ремесла, преобладавший в нём, хотя в то же время в каждом квартале или конце, могли жить люди, занимавшие различные общественные положения и предававшиеся различным занятиям — дворянство, купцы, ремесленники и даже полу-крепостные. Каждый конец, или квартал, представлял, однако, совершенно независимую единицу. В Венеции каждый остров представлял независимую политическую общину, которая имела свою организацию ремёсл и торговли, свою торговлю солью и хлебом (покупаемыми для своих граждан), свой собственный суд, свою администрацию и свое собственное вече, или форум. Поэтому избрание всею Венециею того или другого дожа, т.е. верховного военачальника и правителя, ничего не изменяло во внутренней независимости каждой из этих единичных общин [43].

В Кёльне жители разделялись на Geburscaften и Heimscaften (viciniae), т.е. соседские гильдии, образование которых относится к франконскому периоду, и каждая из этих гильдий имела своего судью (Burrichter) и обычных двенадцать выборных заседателей (Schoffen), своего фогта (род полицейского начальства) и своего greve, или начальника гильдейской милиции [44].

История древнего Лондона, до норманнского завоевания в одиннадцатом веке, — говорит Грин, — является историей нескольких маленьких групп, рассеянных на пространстве, окружённом городскими стенами, причём каждая группа сама по себе развивалась, со своими учреждениями, гильдиями, судом, церквями и т.д., и только мало-помалу эти группы объединялись в муниципальный союз» [45]. А когда мы обращаемся к летописям русских городов, Новгорода и Пскова, которые отличаются, и те и другие, обилием чисто местных подробностей, мы узнаём, что и «концы», в свою очередь, состояли из независимых «улиц», из которых каждая, хотя и была преимущественно населена рабочими известного ремесла, тем не менее имела среди своих жителей также и купцов и землевладельцев, и составляла отдельную общину. Улица несла общую ответственность за всех своих членов в случае преступления; она обладала собственным судом и администрацией, в лице «уличанских старост», имела собственную печать (символ государственной власти), и в случае нужды собиралось её уличанское вече. У неё была, наконец, своя собственная милиция, выбранные ею священники, и она имела свою собственную коллективную жизнь и свои коллективные предприятия [46].

Таким образом, средневековый город являлся двойною федерациею: всех домохозяев, объединённых в небольшие земельные союзы — улицу, приход, конец, — и отдельных личностей, объединённых общею клятвою в своих гильдиях, сообразно их профессиям. Первая федерация была плодом деревенско-общинного происхождения города; вторая же была плодом последующего роста, вызванного новыми условиями.

В этом была вся сущность устройства вольных средневековых городов, которым Европа обязана роскошным развитием, принятым её цивилизациею.

Главною задачею средневекового города было обеспечение свободы, самоуправления и мира; главною же основою городской жизни, как мы сейчас увидим, когда будем говорить о ремесленных гильдиях, являлся труд. Но «производство» не поглощало всего внимания средневекового экономиста. Своим практическим умом он понимал, что надо гарантировать «потребление», чтобы возможно было производство; а потому обеспечение «всеобщей потребности в пище и помещении, для бедных и для богатых» (gemeine notdurft und gemach armer und richer) [47] было основным началом для каждого города. Скупать пищевые продукты и другие предметы первой необходимости (уголь, дрова и т.п.), прежде чем они попадут на рынок, или скупать их при особенно благоприятных условиях, недоступных для других, — словом, preempcio, спекуляция — совершенно воспрещалось. Всё должно было идти сперва на рынок и там быть предоставлено для покупки всем, вплоть до того времени, когда звон колокола возвестит о закрытии рынка. Только тогда мог мелочной торговец покупать оставшиеся продукты; но и в этом случае, его прибыль при продаже должна была быть «честной прибылью» [48]. Кроме того, если хлебник, по закрытии рынка, покупал зерно оптом, то каждый гражданин имел право потребовать для себя известное количество этого зерна (около половины полумеры) по оптовой цене, если он заявит подобное требование до окончательного заключения торга; но, равным образом, и каждый хлебопекарь мог предъявить подобное же требование, если горожанин покупал рожь для перепродажи. Чтобы смолоть зерно, достаточно было привезти его на городскую мельницу, где оно бывало смолото в свой черёд, по определённой цене; хлеб же можно было печь в four banal, т.е. в общинной печи [49]. Одним словом, если город терпел нужду, то от неё терпели, более или менее, все; но помимо подобных несчастий, пока существовали свободные города, в их стенах никто не мог умереть от голода, как это, к несчастью, чересчур часто случается в наше время.

Впрочем, все эти правила относятся уже к позднейшим периодам жизни городов; так как в начале своей жизни вольные города обыкновенно сами закупали все пищевые продукты для потребления горожан. Документы, недавно опубликованные Чарльзом Гроссом, содержат совершенно определённые данные на этот счет и подтверждают его вывод, что прибывавшие в город грузы пищевых продуктов «покупались особыми городскими чиновниками, от имени города, и затем распределялись между горожанамиnbsp;— купцами, причём никому не позволялось покупать товары, выгруженные в порте, покуда муниципальные власти не откажутся купить их. Таков,nbsp;— прибавляет Гросс, — был, по-видимому, общераспространённый прием в Англии, в Ирландии, в Уэльсе и в Шотландии» [50]. Даже в шестнадцатом столетии мы видим, что в Лондоне производилась общинная покупка зерна, «для удобства и выгоды во всяких видах Города и Палаты Лондона и всех граждан и жителей его, насколько это от нас зависит», — как писал мэр в 1565 году [51].

В Венеции вся торговля зерновым хлебом, как теперь хорошо известно, находилась в руках города; а «кварталы», по получении зернового хлеба из управления, которое заведовало ввозом, должны были разослать по домам всех граждан квартала количество, приходившееся на долю каждого [52]. Во Франции, город Амьен закупал соль и распределял её между всеми гражданами по покупной цене [53]; и даже в настоящее время мы встречаем во многих французских городах halles, которые раньше были муниципальными депо для ссыпки зерна и соли [54]. В России, это также было обычным явлением в Новгороде в Пскове.

Надо сказать, что весь вопрос об общинных покупках, для потребления граждан, и о способах, какими совершались эти закупки, до сих пор не получил еще должного внимания со стороны историков; но там и сям встречаются очень поучительные факты, проливающие новый свет на этот вопрос. Так, среди документов Гросса имеется устав города Килькенни, относящийся к 1367 году, и из этого документа мы узнаём, как устанавливались цены на товары. «Купцы и матросы, — говорит Гросс, — должны были под присягою показать покупную цену своих товаров и издержки, сделанные на перевозку. Тогда мэр города и два добросовестных назначали цену (named the price), по которой товары должны были продаваться». То же правило соблюдалось и в Торсо для товаров, приходивших «с моря или с суши». Этот способ «назначения цены» так хорошо согласуется именно с представлениями о торговле, преобладавшими в средние века, что он должен был быть во всеобщем ходу. Установление цены третьим лицом было очень древним обычаем; и для всякого рода обмена в пределах города несомненно прибегали также очень часто к определению цен, не продавцом или покупателем, а третьим лицом, — «добросовестным». Но этот порядок вещей отодвигает нас к ещё более раннему периоду в истории торговли, а именно, к тому времени, когда вся торговля главными продуктами велась целым городом, и купцы были лишь комиссионерами, доверенными от города для продажи товаров, которые город вывозил. Так, Уотерфордский устав, также опубликованный Гроссом, говорит, что «все товары, какого бы то ни было рода… должны быть покупаемы мэром [городским головою] и судебными приставами (balives), которые назначены общинными покупщиками [для города] в данное время, и должны быть распределены между всеми свободными гражданами города (за исключением только собственного добра свободных граждан и жителей)». Этот устав едва ли можно истолковывать иначе, как допустивши, что вся внешняя торговля города производилась его доверенными агентами. Кроме того, у нас имеется прямое свидетельство, что именно так было поставлено дело в Новгороде и Пскове. Господин Великий Новгород и Господин Великий Псков сами посылали свои купеческие караваны в дальние страны.

Нам известно также, что почти во всех средневековых городах Средней и Западной Европы каждая ремесленная гильдия обыкновенно покупала сообща все сырые продукты для своих братьев, и продавала продукты их работы чрез посредство выборных; и едва ли допустимо, чтобы внешняя торговля не велась тем же порядком, — тем более, что как хорошо известно историкам, вплоть до тринадцатого века, не только все купцы данного города считались в чужой стране ответственными, как корпорация, за долги, сделанные кем-либо из них, но также и весь город был ответственным за долги, сделанные каждым из его граждан-купцов. Только в двенадцатом и тринадцатом веке Рейнские города вошли в специальные договоры, которыми уничтожалась эта круговая порука [55]. И наконец, мы имеем замечательный Ипсвичский документ, напечатанный Гроссом, из которого видно, что торговая гильдия этого города состояла из всех тех, кто числился свободными гражданами города и изъявил согласие платить свой взнос (свою «hanse») в гильдию, причём вся община обсуждала сообща, как лучше поддержать торговую гильдию и какие дать ей привилегии. Торговая гильдия (the Merchant guild) Ипсвича является, таким образом, скорее корпорациею доверенных города, чем обыкновенною частною гильдиею.

Одним словом, чем более мы знакомимся с средневековым городом, тем более мы убеждаемся, что он не был простою политическою организациею для охраны известных политических свобод. Он представлял попытку — в более широком размере, чем это было сделано в деревенской общине, — тесного союза для целей взаимной помощи и поддержки, для потребления и производства, и для общительной жизни вообще, — не налагая для этого на людей оковы государства, но предоставляя, наоборот, полную свободу для проявления созидательного гения каждой отдельной группы людей в области искусства, ремёсл, науки, торговли и политического строя.

Насколько эта попытка была успешна, мы лучше всего увидим, рассмотрев в следующей главе организацию труда в средневековом городе и отношения городов к окружавшему их крестьянскому населению.

Примечания

1. W. Arnold, и его «Wanderungen und Ansiedelungen der deutschen Stamme», стр. 431, утверждает даже, что половина распахиваемой в современной Германии земли была поднята в период времени между шестым и девятым веком. Того же мнения держится и Nizstch («Gеsсhiсhte des deutschen Volkes», Leipzig, 1883, том I).

2. Leo и Botta, «Histоire d’Itаlie», французск. изд. 1844, т. I, стр. 37); Костомаров, «Начало единодержавия на Руси» — статья в «Вестнике Европы».

3. У франков, за кражу простого ножа назначался штраф в 15 solidi, а за кражу железных частей мельницы штраф в 45 solidi (см. Lamprecht’a «Wirthschaft und Recht der Franken», в Raumer’ «Historisches Taschenbuch», 1883, стр. 52). Согласно закону Рипариев, меч, копье и железные латы воина равнялись ценности, по крайней мере, 25 коров или 2 годов работы свободного человека. Один лишь панцирь, согласно Салическому закону (Desmicels, цит. у Michelet), оценивался в 36 мер пшеницы.

4. Главное богатство вождей, в продолжение долгого времени, заключалось в их земельных владениях, заселённых отчасти пленными рабами, но преимущественно вышеуказанным нами способом. — О происхождении собственности см. Inama Sternegg. «Die Ausbildung der grossen Grundherrschaften in Deutschland», в Schmoller’s «Forschungen», т. I, 1878; F. Dahn’a «Urgesсhiсhte der germanischen und rоmanisсhen Völker». Berlin, 1881; Maurer’a «Dorfverfassung»; Guisot, «Essais sur l’histоire de France»; Maine «Village Соmmunitу»; Botta, «Histоire d’Itаlie»; и работы Seebohm’a, Виноградова, J.R. Green’a и т.д.

5. См. Sir Henry Maine’s «International Law», London, 1888, M. Ковалевского, E. Nys и мн. др.

6. «Ancient Laws of Irelаnd», введение; Е. Nys, «Еtudеs de droit international», том I, 1896, стр. 86 seq. Среди осетин посредники из трёх древнейших деревень пользуются особенно высокой репутацией (М. Ковалевский, «Современный обычай и древний закон», Москва, 1886, том II, стр. 217).

7. В древних датско-норвежских сагах встречается слово lövedati, — т.е. «давать закон» (löve — закон), указывать закон, приложимый к данному случаю. Поэтому я позволяю себе, в виде догадки, спросить следующее: — когда наши летописи говорят, что славяне просили Скандинавских князей прийти к ним «княжити и володети», то слово «княжити» (от «Knung») очевидно значит быть военачальниками, а слово «володети» не есть ли испорченное в разговорном языке слово «lövedati» — вернее løvedati?

8. Позволительно думать, что это представление (связанное спредставлением о tanistry), играло важную роль в жизни данного периода; но исторические исследования до сих пор ещё не коснулись этого явления.

9. В хартии города Сен-Кантена, относящейся к 1002 году, было ясно установлено, что выкупы за дома, обречённые на разрушение за преступления владельцев, шли на поддержание городских стен. Такое же употребление назначалось для Ungeld в германских городах. В Пскове штрафы вносились и хранились в coборе, и из этого штрафного фонда производились издержки на поддержание городских стен.

10. Sohm, «Frаnkische Rechts- und Gerichtsverfassung», стр. 23; также Nitzsch, «Geschichte des deutsche Volkes», I, 78. To же было и в русских вольных городах. Ср. Сергеевич, «Вече и Князь»; Костомаров, «Начало единодержавия»; Беляев и т.д.

11. См. превосходные замечания по этому вопросу в работе Augustin Thierry, «Lettres sur l’histoire de France», письмо 7-е. С этой точки зрения очень поучительны переводы у «варваров» некоторых частей Библии.

12. Согласно англо-саксонскому закону, — в 36 раз более, чем за дворянина. По кодексу Ротари, убийство короля наказывалось, впрочем, смертью; но это нововведение (помимо римского влияния) было внесено в 642 году в Ломбардский закон, — как указали Leo и Botta — с целью защитить короля от последствий кровавой мести. Так как король в то время обязан был выполнять свои собственные решения, (точно так же, как раньше род был выполнителем собственных приговоров), и казнил сам, то его надо было охранить особым постановлением, тем более, что до Ротари несколько королей было убито один за другим (Leo и Botta. l.с, I, 66–90).

13. Kaufmann, «Deutsche Geschichte», т. I. «Die Germanen der Urzeit», стр. 133.

14. Dr. F. Dahn, «Urgeschichte der germanischen und romanischen Völker», Berlin, 1881, т. I, 96.

15. Если я, таким образом, придерживаюсь взглядов, давно уже защищаемых Maurer’ом («Geschichte der Städteverfassung in Deutsсhland», Erlangen, 1869), то делаю это потому, что он вполне показал таким образом непрерывность эволюции от деревенской общины к средневековому городу, и что, только держась его взглядов, можно объяснить себе универсальность городского общинного движения. Savigny, Eichhorn и их последователи несомненно доказали, что традиции римской muniсiрiа никогда не исчезали вполне. Но они не приняли в расчёт периода деревенских общин, пережитого варварами, прежде чем у них появились какие-нибудь города. Факт тот, что где бы человечество ни начинало снова цивилизацию, — было ли то в Греции, Риме, или в средней Европе, — оно проходило чрез те же самые стадии: род, деревенскую общину, свободный город, и государство, причём каждая из этих стадий естественным образом развивалась из предыдущей. Конечно, опыт каждой предшествующей цивилизации никогда не утрачивался вполне. Греция (сама находившаяся под влиянием восточных цивилизаций) воздействовала на Рим, а Рим оказал влияние на нашу цивилизацию; но каждая из цивилизаций имела одно и то же начало — род. И точно так же, как мы не можем сказать, чтобы наши государства были продолжениями римского государства, мы не можем также утверждать, что средневековые города Европы (включая Скандинавию и Россию), были продолжениями римских муниципий. Они были продолжениями деревенских общин варваров, на которые до известной степени влияли традиции римских городов.

16. Из работ, проливающих некоторый свет на ранний период развития независимых городов, укажу на небольшую работу, сделанную одним из жителей г. Рапалло в одном монастыре, в горах над городом. Он нашёл там бумаги, где рассказывалось восстание — уже в десятом веке — крестьян соседних деревень против своих помещиков, и поддержку, которую оказывала им независимая коммуна Генуи, посылавшая им на помощь свои войска для борьбы против феодалов-помещиков. Извлечения из этих бумаг печатались в 1910 или 1911 году в небольшой еженедельной газете, издававшейся в Рапалло. К сожалению, я их не сохранил.

17. M. Kovalevsky, «Modern Customs and Ancient Laws of Russia» (Ilchester Lectures, London, 1891, лекция 4-я).

18. Потребовалось немало изысканий, прежде чем был надлежащим образом установлен этот характер так называемого удельного периода, работами Беляева («Рассказы из русской истории»), Котомарова («Начало единодержавия на Руси») и в особенности проф. Сергеевича («Вече и Князь»). Западно-европейские читатели могут найти некоторые сведения относительно этого периода в вышеупомянутой работе М, Ковалевского, в Rambaud «Histoire de Russie», и в кратком резюме, сделанном мною в статье «Russia» в издании «Chamber’s Encyclopaedia» девяностых годов.

19. Ferrari, «Histoire des révolutions d’Italie», I, 257; Kallsen, «Die deutschen Städte im Mittelalter», т. I (Halle, 1891).

20. См. превосходные замечания G.L. Gomme относительно Лондонского веча («Тhe Literature of Local Institutions», London, 1886, стр. 76). Должно, однако, заметить, что в королевских городах вече никогда не достигало той степени независимости, которую оно приобрело в других местностях. Несомненно даже, что Москва, Париж и Вестминстер (а не Лондон) были выбраны князьями и Церковью, как колыбели будущей королевской или царской власти в государстве, потому именно, что в них не было традиций веча, которое привыкло бы действовать во всех делах в качестве верховной власти.

21. A. Luchaire, «Les Communes françaises»; также Kluckohn. «Geschichte des Gottesfrieden», 1867. L. Sémichon, «La paix et la trève de Dieu», 2 т., Paris, 1869, пытался представить общинное движение исходящим из «Божьего мира». Но в действительности treuga Dei, подобно лиге, возникшей при Людовике Толстом для защиты от разбойничавшего дворянства и норманнских нашествий, была вполне народным движением. Историк Vitalis, упоминающий об этой лиге, описывает её именно как «народную общину» («Considérations sur l’histоiгe de France», в т. IV Aug. Thierry. «Oeuvres», Paris, 1868, стр. 191 и прим.).

22. Ferrari, I, 152, 263, etc.

23. Perrens, «Histoire de Florence», I, 188; Ferrari, l.c., I, 283.

24. Aug. Thierry, «Essai sur l’histoire du Tiers Etat», Paris, 1875, стр. 55–117.

25. F. Rocquain, «La Renaissance au XII siècle», в «Etudes sur l’histoire de France», Paris, 1875, стр. 55–117.

26. Н. Костомаров, «Рационалисты XII столетия».

27. Очень интересные факты о всеобщности гильдий можно найти в труде Rev. J.M. Lambert’а «Two Thousand Years of Guild Life», Hull, 1891. О грузинских амкари см. Елиазаров, «Городские цехи (Организация закавказских амкари)» в «Записках Кавказского отдела Географического Общества», XIV, 2, 1891.

28. I.D. Wunderer’s «Reisebericht», в Fichards «Frankfurter Archiv», II, 245: цит. у Janssen, «Geschichte des deutschen Volkes», I, 355.

29. См. очень интересное описание того, как строился Кёльнский собор, у Dr. Leonard Ennen, «Der Dom zu Köln, Historische Einleitung». Köln, 1871, стр. 46, 50.

30. См. предыдущую главу.

31. Kofod Ancher, «On gamle Danske Gilder og deres Undergång». Copenhagen, 1785. Статуты гильдии Кну (Канута).

32. О положении женщин в гильдиях см. вступительные замечания г-жи Toulmin Smith к работе её отца, «English Guilds». Один из Кембриджских уставов (стр. 281), относящийся к 1503 году, положительно говорит об этом в следующей фразе: «настоящий статут составлен по общему согласию всех братьев и сестёр гильдии Всех Святых».

33. В средние века только тайное нападение рассматривалось как убийство. Кровавая месть, совершаемая открыто, при дневном свете, считалась актом правосудия; убийство в ссоре не было убийством, если только нападающий выказывал готовность раскаяться и загладить совершённое им зло. Глубокие следы этого различия до сих пор сохранились в современном уголовном праве, особенно в России («убийство в запальчивости и раздражении»).

34. Kofod Ancher, l.c. Эта старая небольшая книга заключает в себе много таких сведений, которые были упущены из виду позднейшими изыскателями.

35. Они сыграли крупную роль в восстаниях рабов и несколько раз подряд подвергались запрещению во второй половине девятого века. Конечно, королевские запрещения оставались мёртвой буквой.

36. Средневековые итальянские живописцы были также организованы в гильдии, которые в более позднюю эпоху стали художественными академиями. Если итальянское искусство тех времен носит на себе такой яркий отпечаток местной индивидуальности, что и теперь мы можем распознать различные школы: Падуи, Бассано, Тревизы, Вероны и т.д., хотя все эти города находились под влиянием Венеции, то этим мы обязаны — по замечанию J. Paul Richter — тому факту, что живописцы каждого города принадлежали к отдельной гильдии, поддерживавшей дружественные отношения с гильдиями других городов, но жившей самостоятельною жизнью. Древнейший известный гильдейский устав — Веронский, — помечен 1303-м годом, но очевидно скопирован с какого-нибудь более древнего статута. В обязанности членов входили, по словам устава: «братская помощь в нужду всякого рода», «гостеприимство чужеземцам, проезжающим через город, ибо таким образом можно получить сведения о делах, которые желательно узнать», и «обязанность — оказывать помощь людям, впавшим в старческое одряхление» («Nineteenth Century», ноябрь 1890 и август 1892).

37. В России имеется громадная литература об артелях, перечисление которой, с критическими замечаниями, можно найти в превосходной работе Н.А. Рубакина, «Среди книг». Для иностранных читателей я дал несколько указаний в статье «Russia», стр. 87, в 9-м издании «Encyclopaedia Britannica».

38. См., например, тексты уставов Кембриджских гильдий, приводимые Toulmin Smith («English Guilds», London, 1870, стр. 274–276), из которых видно, что «всеобщий и главный день» был вместе с тем и «избирательным днём»; см. также Ch.M. Clode, «The Early History of the Guild of the Merchant Taylors», London, 1888, I, 45; и мн. др. О возобновлении присяги на верность гильдии см. сагу Jømsviking, упоминаемую в работе Pappenheim’a «Аltdänisсhе Schutzgilden», Breslau, 1885, стр. 67. — Весьма вероятно, что когда началось преследование гильдий, многие из них занесли в свои статуты лишь день общей трапезы и благочестивые обязанности членов гильдии, намекнув лишь в самых общих выражениях о юридических функциях гильдий. Вопрос: «кто будет моим судьёй?» не имеет теперь никакого значения, с тех пор как государство присвоило своей бюрократии организацию правосудия; но он имел первостепенное значение в средние века, тем более, что собственная юрисдикция обозначала и самоуправление. Должно впрочем, заметить, что перевод саксонского и датского выражения: «guild-bretheren» или «brödrae» т.е. гильдейские братья, или братья) латинским словом convivii, т.е. сотрапезники, также послужил к возникновению вышеуказанного смешения.

39. См. прекрасные замечания о frith-guild в работе J.R. Green и г-жи Green, в «Тhе Conquest of England», London, 1883. стр. 229–230.

40. «Recueil des ordonnances des rois de France», т. XII, 562; цит. у Aug. Thierry в «Considérations sur l’histoire de France», стр. 196, издания в 12-ю долю листа. Эту книгу давно следовало бы перевести на русский язык.

41. A. Luchaire, «Les Communes françaises», стр. 45–46

42. Guilbert de Nogent, «De vita sua», цит. у Luchaire, там же, стр. 14..

43. Lebret, «Histoire de Venice», I, 396, также Marin, цит. у Leo и Botta, в «Histoire d’Italie», франц. изд., 1844, т. I, 506

44. Д-р W. Arnold, «Verfassungsgeschichte der deutschen Freistädte», 1854, т. II, 227 и след.; Ennen, «Geschichte der Stadt Koeln», т. I, стр. 228–229, а также самые документы, опубликованные Энненом и Эккертом.

45. J.R. Green, в «The Conquest of England», 1883, стр. 453.

46. Беляев, «Рассказы из русской истории», т. II и III.

47. W. Gramich, «Verfassungs und Verfassungsgeschichte der Stadt Würzburg im 13. bis zum 15. Jahrhundert», Würzburg, 1882, стр. 34.

48. Когда судно доставляло груз каменного угля в Вюрцбург, то в первые восемь дней уголь мог быть продаваем только в розницу, причём каждая семья могла купить не более пятидесяти корзин. Оставшийся после этого груз мог быть продан оптом, но в мелочной продаже скупщику разрешалась лишь честная (zittliche) прибыль; бесчестная же (unzittliche) прибыль строго воспрещалась (Gramich, l.c.). То же самое было и в Лондоне («Liber albus», цит. у Ochenkowski, «England’s wirtschaftliche Entwickelung», Jena, 1879, стр. 161), в шотландских городах, во Франции, в Испании, и, в сущности, повсеместно.

49. См. Faguier, «Etudes sur l’industrie et la classe industrielle à Paris au XIII-me et XIV-me siècle», Paris, 1877, стр. 156 и след. Едва ли нужно добавлять, что налог на хлеб, а также на пиво, налагался лишь после тщательных исследований относительно количества хлеба и пива, которое может быть получено из данного количества зерна. В Амьенских архивах сохранились заметки о подобных исследованиях (A. de Calonne, 1.с., стр. 77, 93). См. также, относительно Лондона, Ochenkowski. стр. 165, и мн. других.

50. Ch. Gross, «The Guild Merchant», Oxford, 1890, I, 135. Приводимые автором документы доказывают, что подобная же практика существовала в Ливерпуле (II, 148–150), в Waterford’e в Ирландии, в Neath’e в Уэльсе, в Linlithgow и Turso в Шотландии. Тексты Гросса показывают также, что покупки производились не только для распределения между гражданами купцами, но и «для всех граждан и общинников» (стр. 136, примечание), или, как говорится в уставе Торсо, относящемся к XVII столетию: «должно доводить до сведения купцов, ремесленников и жителей названного города, что они могут иметь свою долю (в закупкax) сообразно их нуждам и достаткам».

51. «The Early History of the Guild of Merchant Taylоrs» by Charles M. Clode, London, 1881, I, 361, приложение 10-e; равным образом и следующее приложение, показывающее, что подобные же закупки делались и в 1646 году.

52. Cibrario, «Lеs conditions economiques de l’Italie au temps de Dante». Paris, 1865, стр. 44.

53. A. de Calonne, «La vie municipale au XV-me siècle dans le Nоrd de la France», Paris, 1880, стр. 12–16. В 1485 году город дозволил вывесть в Антверпен некоторое количество зернового хлеба, «так как жители Антверпена всегда были готовы сделать приятное купцам и гражданам Амьена» (ibid., стр. 75–77, и тексты).

54. A. Babeau, «La ville sous l’anсien règime», Paris, 1880.

55. Ennen, «Geschichte der Stadt Кöln», I, 491, 492, а также тексты.

 


 

Глава IV Оглавление Глава VI

 


Источник  http://oldcancer.narod.ru/anarchism/PAK-Mutaid5.htm