П.А. Кропоткин. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса.
М.: Голос труда, 1922.


 

ГЛАВА II
ВЗАИМНАЯ ПОМОЩЬ У ЖИВОТНЫХ
(Продолжение)

Перелёт птиц. — Сообщества для гнездования. — Осенние сообщества. — Млекопитающие: малое число видов необщительных. — Охотничьи сообщества волков и т.д. — Сообщества грызунов; обезьян. — Взаимная помощь в борьбе за жизнь. — Доводы Дарвина для доказательства борьбы за жизнь в пределах вида. — Естественные препятствия чрезмерному размножению. — Предполагаемое уничтожение промежуточных звеньев. — Устранение соперничества в природе.

Лишь только весна снова наступает в умеренном поясе, целые мириады птиц, рассеянных по тёплым странам юга, собираются в бесчисленные стаи и, полные радостной энергии, спешат на север — выводить потомство. Каждая изгородь, каждая роща, каждая скала на берегах океана, каждое озеро или пруд, которыми усеяны Северная Америка, Северная Европа и Северная Азия, могли бы рассказать нам в эту пору года о том, чтò представляет собою взаимная помощь в жизни птиц; какую силу, какую энергию и сколько защиты она даёт каждому живому существу, как бы слабо и беззащитно оно ни было само по себе.

Возьмите, например, одно из бесчисленных озёр в русских или сибирских степях раннею весною. Берега его населены мириадами водяных птиц, принадлежащих, по меньшей мере, к двадцати различным видам, живущим в полном согласии и постоянно защищающим друг друга. Вот как Северцов описывает одно из таких озер:

«Затемнело озеро между жёлто-рыжими песками и темно-зелеными талами и камышами… Оно кипит птицами. Голова кружится от этого вихря… Воздух наполнен чайками (Larus rudibundus) и крачками (Sterna hirundo), потрясаясь их звонким криком. Тысячи куликов снуют и посвистывают по берегу… далее, почти на каждой волне колышется, крякает утка. Высоко тянут стада казарок; ниже то и дело налетают на озеро подорлики (Aquila clanga) и болотные луни, немедленно преследуемые крикливой стаей рыбников… У меня глаза разбежались» [1].

Везде жизнь бьет ключом. Но вот и хищники — «наиболее сильные и ловкие», как говорит Гёксли, «и идеально приспособленные для нападения», как говорит Северцов. И вы слышите их голодные, жадные, озлобленные крики, когда они, в продолжение целых часов, выжидают удобного случая, чтобы выхватить из этой массы живых существ хотя бы одну беззащитную особь. Но лишь только они приближаются, как об их появлении возвещают дюжины добровольных часовых, и сейчас же сотни чаек и морских ласточек начинают гонять хищника. Обезумев от голода, он, наконец отбрасывает обычные предосторожности: он внезапно бросается на живую массу птиц; но, атакованный со всех сторон, он снова бывает вынужден отступить. В порыве голодного отчаяния он набрасывается на диких уток; но смышлёные общительные птицы быстро собираются в стаю и улетают, если хищник оказался рыбным орлом; если это сокол, они ныряют в озеро; если же это коршун, они подымают облака водяной пыли и приводят хищника в полное замешательство [2]. И в то время, как жизнь по-прежнему кишмя кишит на озере, хищник улетает с гневными криками и ищет падали или какой-нибудь молоденькой птички или полевой мышки, которые ещё не привыкли повиноваться вовремя предостережениям товарищей. В присутствии всей этой, потоками льющейся, жизни идеально вооружённому хищнику приходится довольствоваться одними отбросками жизни.

Ещё далее к северу, в Арктических архипелагах, «вы можете плыть целые мили вдоль берега, и вы видите, что все выступы, все скалы и уголки горных склонов, на двести, а не то на пятьсот футов над морем, буквально покрыты морскими птицами, белые грудки которых выделяются на фоне темных скал, так что скалы кажутся как будто обрызганы мелом. Воздух, вблизи и вдали, переполнен птицами» [3].

Каждая из таких «птичьих гор» представляет живой пример взаимной помощи, а также бесконечного разнообразия характеров, личных и видовых, являющихся результатом общественной жизни. Так например, устричник (Hæmatopus) известен своей готовностью нападать на любую хищную птицу. Болотный куличок (Limosa) славится своей бдительностью и уменьем делаться вожаком более мирных птиц. Близкий предыдущей «переводчик» (то же камнешарка, Strepsilas interpres), когда он окружён товарищами, принадлежащими к более крупным видам, предоставляет им заботиться об охране всех и даже становится довольно боязливою птицею, но когда ему приходится быть окружённым мелкими пташками, он принимает на себя, в интересах сообщества, обязанность часового и заставляет себя слушаться, говорит Брэм.

Здесь можно наблюдать властолюбивых лебедей и наряду с ними — чрезвычайно общительных, даже нежных чаек киттиваке (трёхпалая Rissa tridactyla), между которыми, как говорит Науманн, ссоры случаются очень редко и всегда бывают кратковременны; вы видите привлекательных полярных кайр, постоянно расточающих ласки друг другу; эгоисток-гусынь, отдающих на произвол судьбы сирот, оставшихся после убитой подруги, и рядом с ними — других гусынь, которые подобрали таких сирот и плавают, окружённые 50–60-ю малышами, о которых они заботятся, как будто все они были их родными детьми. Наряду с пингвинами, ворующими друг у друга яйца, вы увидите пыжиков (то же полярная кайра, Uria brœnniechii), семейные отношения которых так «очаровательны и трогательны», что даже страстные охотники не решаются стрелять в самку пыжика, окружённую выводком, или гагок, среди которых (подобно бархатным уткам, или coroyas саванн) несколько самок высиживают яйца в одном и том же гнезде; или обыкновенных кайр (Uria troile), которые — так утверждают достойные доверия наблюдатели — иногда поочерёдно сидят над общим выводком. Природа — само разнообразие, и она представляет всевозможные оттенки характеров, до самых возвышенных; потому-то природу нельзя и изобразить одним каким-нибудь широковещательным утверждением. Ещё менее можно судить о ней с точки зрения моралиста, так как взгляды моралиста сами являются результатом — большею частью бессознательным, — наблюдений над природой (см. Приложение III).

Привычка собираться вместе в период гнездования настолько обыкновенна у большинства птиц, что едва ли надо приводить дальнейшие примеры. Вершины наших деревьев увенчаны группами гнёзд грачей; живые изгороди полны гнёзд мелких пташек; на фермах гнездятся колонии ласточек; в старых башнях и колокольнях укрываются сотни ночных птиц; и легко было бы наполнить целые страницы самыми очаровательными описаниями мира и гармонии, встречаемых почти во всех этих птичьих сообществах для гнездования. А насколько такие сообщества служат защитою для самых слабых птиц, само собою очевидно. Такой превосходный наблюдатель, как американский д-р Couёs, видел, например, как маленькие ласточки (Cliff swallous) устраивали свои гнезда в непосредственном соседстве со степным соколом (Falco polyargus). Сокол свил своё гнездо на верхушке одного из тех глиняных минаретов, которых так много в каньонах Колорадо, а колония ласточек жила непосредственно пониже его. Маленькие миролюбивые птички не боялись своего хищного соседа: они просто не позволяли ему приближаться к своей колонии. Если он это делал, они немедленно окружали его и начинали гонять, так что хищнику приходилось тотчас же удалиться [4].

Жизнь сообществами не прекращается и тогда, когда закончено время гнездования; она только принимает новую форму. Молодые выводки собираются осенью в сообщества молодёжи, в которые обыкновенно входит по нескольку видов. Общественная жизнь практикуется в это время главным образом ради доставляемого ею удовольствия, а также, отчасти, ради безопасности. Так, мы находим осенью в наших лесах сообщества, составленные из молодых кедровок (Sitta coesia), вместе с разными синицами, древолазами, корольками, вьюрками и дятлами [5]. В Испании ласточки встречаются в компании с пустельгами, мухоловками и даже голубями.

На американском Дальнем Западе молодые хохлатые жаворонки (Horned lark) живут в больших сообществах, совместно с другим видом полевых жаворонков (Spaque’s lark) с воробьём саванн (Savannah sparrow) и некоторыми видами овсянок и подорожников [6]. В сущности, гораздо легче было бы описать все виды, ведущие изолированную жизнь, чем поименовать те виды, которых молодёжь составляет осенние сообщества, вовсе не в целях охоты и гнездования, а лишь только для того, чтобы наслаждаться жизнью в обществе и проводить время в играх и спорте, после тех немногих часов, которые им приходится отдавать на поиски за кормом.

 

Наконец, мы имеем перед собою ещё одну громаднейшую область взаимопомощи у птиц, во время их перелета, и она до того обширна, что я могу только в немногих словах напомнить этот великий факт природы. Достаточно сказать, что птицы, жившие до тех пор целые месяцы маленькими стаями, рассыпанными на обширном пространстве, начинают собираться весною или осенью тысячами; несколько дней подряд, иногда неделю и более, они слетаются в определённое место, прежде чем пуститься в путь, и оживлённо щебечут, вероятно, о предстоящем перелёте. Некоторые виды каждый день, под вечер, упражняются в подготовительных полётах, готовясь к дальнему путешествию. Все они поджидают своих запоздавших сородичей, и, наконец, все вместе исчезают в один прекрасный день, т.е. улетают в известном, всегда хорошо выбранном, направлении, представляющем, несомненно, плод накопленного коллективного опыта. При этом самые сильные особи летят во главе стаи, сменяясь поочерёдно для выполнения этой трудной обязанности. Таким образом птицы перелетают даже широкие моря большими стаями, состоящими как из крупных, так и из мелких птиц; и когда на следующую весну они возвращаются в ту же местность, каждая птица направляется в то же, хорошо знакомое место, и в большинстве случаев даже каждая пара занимает то же гнездо, которое она чинила или строила в предыдущем году [7].

Это явление перелёта настолько распространено, и в то же время так недостаточно изучено; оно создало столько поразительных привычек взаимопомощи, причём как эти привычки, так и сам факт переселений требовали бы специальной разработки, что я вынужден воздержаться от дальнейших подробностей. Я упомяну только о многочисленных и оживленных собраниях птиц, которые происходят из года в год на том же самом месте, прежде чем они начнут своё далекое путешествие на север, или на юг; а равным образом о тех собраниях, которые можно видеть на севере, — например, при устьях Енисея, или же в северных графствах Англии, — когда птицы прилетают с юга в свои обычные места гнездования, но ещё не засели в свои гнезда. В течение многих дней, иногда даже целый месяц, они собираются каждое утро и проводят вместе около часа, прежде чем разлететься на поиски за пищей, — быть может, обсуждая места, где они собираются вить свои гнёзда [8]. И если, во время перёлета, случится, что колонны переселяющихся птиц захватит буря, то это общее горе объединяет птиц самых различных видов. Разнообразие птиц, которые, будучи захвачены мятелью во время перелёта, бьются о стёкла маяков Англии, просто поразительно. Нужно также заметить, что птицы не перелётные, но медленно передвигающиеся к северу или югу соответственно временам года, т.е. так называемые бродячие птицы, тоже совершают свои передвижения небольшими стаями. Они переселяются не в одиночку, чтобы таким образом обеспечить себе, каждая порознь, лучший корм и найти лучшее убежище в новой области, но всегда поджидают друг друга и собираются в стаи, прежде чем начать свою медленную перекочёвку к северу или к югу [9].

 

Переходя теперь к млекопитающим, первое, что поражает нас в этом обширном классе животных, — это громаднейшее численное преобладание общительных видов над теми немногими хищниками, которые живут особняком. Плоскогорья, горные страны, степи и низменности Старого и Нового Света буквально кишат стадами оленей, антилоп, газелей, буйволов, диких коз и диких овец, т.е. всё животными общественными. Когда европейцы начали проникать в прерии Северной Америки, они нашли их до того густо заселенных буйволами, что пионерам приходилось иногда останавливаться, и надолго, когда колонна переселяющихся буйволов пересекала их путь; такое шествие буйволов густою колонною продолжалось иногда два и три дня; а когда русские заняли Сибирь, они нашли в ней такое огромное количество оленей, антилоп, косуль, белок и других общительных животных, что самое завоевание Сибири было не что иное, как охотничья экспедиция, растянувшаяся на два столетия. Травянистые же степи Восточной Африки до сих пор переполнены стадами зебр и разнообразных видов антилоп (см. Приложение VI).

Вплоть до очень недавнего времени мелкие реки Северной Америки и Северной Сибири были ещё заселены колониями бобров, а в Европейской России, вся северная её часть, ещё в XVII веке была покрыта подобными же колониями. Луговые равнины четырёх великих материков до сих пор ещё густо заселены бесчисленными колониями кротов, мышей, сурков, тарбаганов, «земляных белок» и других грызунов. В более низких широтах Азии и Африки леса по сию пору являются жилищем многочисленных семей слонов, носорогов, гиппопотамов и бесчисленных сообществ обезьян. На дальнем Севере олени собираются в бесчисленные стада, а ещё дальше на север мы находим стада мускусных быков и неисчислимые сообщества песцов. Берега океана оживлены стадами тюленей и моржей, а его воды — стадами общительных животных, принадлежащих к семейству китов; наконец, даже в пустынях высокого плоскогорья Центральной Азии мы находим стада диких лошадей, диких ослов, диких верблюдов и диких овец. Все эти млекопитающие живут сообществами и племенами, насчитывающими иногда сотни тысяч особей, хотя теперь, после трёх веков цивилизации, пользовавшейся порохом, уцелели лишь жалкие остатки тех неисчислимых сообществ животных, которые существовали в былые времена.

Как ничтожно, по сравнению с ними, число хищников! И как ошибочна вследствие этого точка зрения тех, кто говорит о животном мире, точно он весь состоит из одних только львов и гиен, запускающих окровавленные клыки в свою добычу! Это все равно, как если бы мы стали утверждать, что вся жизнь человечества сводится на одни войны и избиения.

Сообщества и взаимная помощь являются правилом у млекопитающих. Привычка к общественной жизни встречается даже у хищников, и во всем этом обширном классе животных мы можем назвать только одно семейство, кошачьих (львы, тигры, леопарды и т.д.), которого члены действительно предпочитают одинокую жизнь жизни общественной и только изредка встречаются — теперь, по крайней мере, небольшими группами. Впрочем, даже среди львов «самое обыкновенное дело — охотиться группами», говорит известный охотник и знаток С. Бэкер [10]. Недавно же Н. Шиллингc, охотившийся в экваториальной восточной Африке, даже снял фотографию — ночью, при внезапной вспышке магниевого света — со львов, собиравшихся группою в три взрослых особи и охотившихся сообща; утром же он насчитывал у реки, к которой во время засухи стекались ночью на водопой стада зебр, следы ещё бòльшего количества львов — до тридцати, — приходивших охотиться за зебрами, причём, конечно, никогда, за много лет, ни Шиллингc, ни кто-либо другой не слыхал, чтобы львы дрались или ссорились из-за добычи [11]. Что же касается до леопардов и особенно до
южноамериканской пумы (род небольшого льва), то их общительность хорошо известна. Пума, вследствие этого,
как описал это Хадсон (Hudson), охотно дружит даже с человеком.

В семействе Вивер (виверы, циветы и т.д.) — хищников, представляющих нечто среднее между кошками и куницами, и в семействе Куниц (куница, горностай, ласка, хорёк, барсук и др.) также преобладает одинокий образ жизни. Но можно считать вполне установленным, что, не дальше как в конце восемнадцатого века обыкновенная ласка (Mustela vulgaris) была более общительна, чем теперь; она встречалась тогда в Шотландии, а также в Унтервальденском кантоне Швейцарии более многочисленными группами [12].

Что касается до обширного семейства собак (собаки, волк, шакал, лисица, песец), то их общительность и их
сообщества в целях охоты можно рассматривать как характерную черту для многочисленных видов этого
семейства. Всем известно, как волки собираются стаями для охоты, и исследователь природы Альп, Чуди,
оставил превосходное описание того, как расположившись полукругом, они окружают корову, пасущуюся на горном
склоне, а потом, выскочивши внезапно с громким лаем, заставляют ее свалиться в пропасть [13]. Одюбон, в тридцатых годах прошлого столетия, также видел, как
Лабрадорские волки охотились стаями, причем одна стая гналась за человеком вплоть до его хижины и разорвала
его собак. В суровые зимы стаи волков делаются настолько многочисленными, что они становятся опасными
для людских поселений, как это было во Франции в сороковых годах. В русских степях волки никогда
не нападают на лошадей, иначе как стаями, причём им приходится выдерживать ожесточённую борьбу, во время
которой лошади (по свидетельству Kohl’а) иногда переходят в наступление; в подобном случае, если
волки не поспешат отступить, они рискуют быть окружёнными лошадьми, которые убивают их ударами копыт.
Известно также, что степные волки (Canis latrans) американских прерий собираются стаями в 20 и
30 штук, чтобы напасть на буйвола, случайно отбившегося от стада [14].
Шакалы, которые отличаются большою храбростью и могут считаться одними из самых умных представителей
псового семейства, постоянно охотятся стаями; объединенные таким образом, они не страшатся более крупных
хищников [15]. Что же касается до диких собак Азии (холзунов, или
Dholes), то Вильямсон видел, что их большие стаи нападают решительно на всех крупных животных, кроме слона
и носорога, и что им удаётся побеждать даже медведей и тигров, у которых они, как известно, постоянно
отнимают детенышей.

Гиены всегда живут обществами и охотятся стаями, и Кёмминг с большой похвалой отзывается об охотничьих организациях пятнистых гиен (Lycaon). Даже лисицы, которые в наших цивилизованных странах неизменно живут в одиночку, собираются иногда для охоты, как о том свидетельствуют некоторые наблюдатели [16]. Полярная же лисица, т.е. песец, является, или, точнее, была во времена Стеллера, в первой половине восемнадцатого века, одним из самых общительных животных. Читая рассказ Стеллера о той войне, которую пришлось вести злосчастному экипажу Беринга с этими маленькими смышлёными животными, не знаешь, чему больше удивляться: необычайному ли уму песцов и взаимной поддержке, которую они проявляли при откапывании пищи, зарытой под камнями, или же сложенной на столбах (один из них в таком случае взбирался на верхушку столба и сбрасывал пищу поджидавшим внизу товарищам), или же бессердечию человека, доведенного до отчаяния их многочисленными стаями. Даже некоторые медведи живут сообществами, в тех местностях, где их не беспокоит человек. Так, Стеллер видел многочисленные стада чёрных камчатских медведей, а полярных медведей иногда встречали небольшими группами. Даже не очень смышлёные насекомоядные не всегда пренебрегают ассоциацией (см. Приложение VII).

 

Впрочем, наиболее развитые формы взаимопомощи мы находим в особенности среди грызунов, копытных и жвачных. Белки в значительной мере индивидуалистки. Каждая из них строит своё уютное гнездо и запасает свою провизию. Они склонны к семейной жизни, и Брэм находил, что они особенно бывают счастливы, когда оба выводка того же лета соберутся со своими родителями в каком-нибудь глухом уголке леса. Но белки всё-таки поддерживают общественные отношения. Обитатели отдельных гнёзд находятся в тесных взаимных сношениях, и если в лесу, где они живут, окажется недород сосновых шишек, они переселяются целыми большими отрядами. Что же касается да черных белок Дальнего Запада в Америке, то они особенно отличаются своей общительностью. За исключением нескольких часов, затрачиваемых ежедневно на фуражировку, они проводят свою жизнь в играх, собираясь для этой цели многочисленными группами. Когда же они размножаются чересчур быстро в какой-нибудь области, как было, например, в Пенсильвании в 1749 году, они собираются стадами, почти столь же многочисленными, как тучи саранчи, и двигаются — в данном случае — на юго-запад, опустошая по пути леса, поля и сады. При этом, конечно, вслед за их густыми колоннами пробираются лисицы, хорьки, соколы и всякие ночные птицы, кормящиеся отсталыми особыми. Сродный обыкновенной белке бурундук отличается ещё большей общительностью. Он — большой скопидом, и в своих подземных ходах накопляет большие запасы съедобных корней и орехов, которые осенью обыкновенно грабят люди. По мнению некоторых наблюдателей, бурундук даже знаком с радостями испытываемыми скрягою. Но, тем не менее, он остаётся общительным животным. Он всегда живёт большими поселениями, и когда Одюбои вскрывал зимою некоторые жилища хаки (ближайшего американского сородича нашего бурундука), он находил по несколько особей в одном помещении. Запасы в таких норах, очевидно, были заготовлены общими усилиями.

Большое семейство Сурков, в которое входят три обширных рода: собственно сурков, сусликов и американских
«луговых собак» (Arctomys, Spermophilus и Cynomys) отличаются ещё большею общительностью и
ещё большею смышлёностью. Всё представители этого семейства предпочитают иметь каждый своё жилище; но живут
они большими поселениями. Страшный враг хлебных посевов в южной России — суслик — около
десяти миллионов которого истребляется ежегодно одним человеком, живёт бесчисленными колониями; и в то
время, как русские земства серьёзно обсуждают средства, как избавиться от этого «врага общества», суслики,
собравшись тысячами в своих посёлках, наслаждаются жизнью. Их игры так очаровательны, что нет ни
одного наблюдателя, который не выразил бы сперва своего восхищения и не рассказал бы о мелодических
концертах, составляющихся из резкого свиста самцов и меланхолического посвистыванья самок, — прежде
чем, вспомнив о своих гражданских обязанностях, он займётся изобретением различных дьявольских средств
для истребления этих грабителей. Так как разведение всякого рода хищных птиц и зверей для борьбы
с сусликами оказалось тщетным, то теперь последнее слово науки в этой борьбе — прививка
холеры.

Поселения «луговых собак» (Cynomys) в степях Северной Америки представляют одно из самых
привлекательных зрелищ. Насколько глаз может охватить пространство прерии, он везде видит маленькие
земляные кучки, и на каждой из них стоит зверок, ведущий самый оживлённый разговор со своими соседями,
путем отрывистых звуков в роде лая. Как только подан кем-нибудь сигнал о приближении человека,
все в одно мгновение ныряют в свои норки, исчезая как по волшебству. Но, как только опасность
миновала, зверки немедленно выползают. Целые семьи выходят из своих нор и начинают играть. Молодые царапают
и задирают друг друга, ссорятся, грациозно становятся на задние лапки, тогда как старики стоят на страже.
Целые семьи ходят в гости друг к другу, и хорошо протоптанные тропинки между земляными кучами
показывают, что такие посещения повторяются очень часто. Короче говоря, некоторые из лучших страниц наших
лучших естествоиспытателей посвящены описанию сообществ луговых собак в Америке, сурков в Старом
Свете и полярных сурков в альпийских областях. Том не менее мне приходится повторить относительно
сурков то же, что я сказал о пчёлах. Они сохранили свои боевые инстинкты, которые и проявляются
у них в неволе. Но в их больших сообществах, в общении с вольной природой,
противообщественные инстинкты не имеют почвы для своего развития, и в конечном результате получается
мир и гармония.

Даже такие сварливые животные, как крысы, которые вечно грызутся между собою в наших погребах,
достаточно умны, чтобы не только не ссориться, когда они занимаются грабежом кладовых, но чтобы оказывать
помощь друг другу во время своих набегов и переселений. Известно, что они иногда даже кормят своих
инвалидов. Зато бобровая, или мускусная крыса Канады (наша ондатра) и выхухоль отличаются высокою
общественностью. Одюбон с восхищением говорит об их «мирных общинах, для счастья которых нужно только,
чтобы их не тревожили». Подобно всем общительным животным, они жизнерадостны, игривы, легко соединяются
с другими видами животных и вообще об них можно сказать, что они достигли высокой степени умственного
развития. При постройке их поселений, всегда расположенных на берегах озёр и рек, они, по-видимому,
принимают в расчёт изменяющийся уровень воды, говорит Одюбон; их куполообразные жилища, сбитые из
глины с камышом, имеют отдельные уголки для органических отбросов; а их залы в зимнее время
хорошо устланы листьями и травою; в них тепло, но в то же время они хорошо проветриваются. Что же
касается до бобров, которые, как известно, одарены чрезвычайно симпатичным характером, то их поразительные
плотины и поселения, в которых живут и умирают целые поколения, не зная других врагов, кроме выдры и
человека, представляют поразительные образцы того, что может дать животному взаимная помощь для сохранения
вида, для выработки общественных привычек и для развития умственных способностей. Плотины и поселения
бобров хорошо известны всем интересующимся жизнью животных, а потому я не буду долее останавливаться на
них. Замечу только, что у бобров, у ондатры и у некоторых других грызунов мы уже находим ту
черту, которая также является отличительной чертой человеческих сообществ, а именно — работу
сообща.

Я прохожу молчанием два больших семейства, в состав которых входят прыгающие мыши (египетская жербоа,
или эмуранчик, и алактага), шиншила, вискача (американский земляной заяц) и тушканчик (земляной заяц южной
России), хотя нравы всех этих мелких грызунов могли бы служить прекрасным образчиком тех удовольствий,
которые извлекаются животными из общественной жизни [17]. Именно —
удовольствий, так как чрезвычайно трудно определить, чтò сводит животных вместе: потребность ли во
взаимной защите, или просто удовольствие, привычка чувствовать себя окружённым своими сородичами. Во всяком
случае, наши обыкновенные зайцы, которые не собираются в сообщества для совместной жизни и даже не
одарены особенно сильными родительскими чувствами, тем не менее не могут жить без того, чтобы не собираться
для совместных игр. Дитрих де-Винкелль, считающийся лучшим знатоком жизни зайцев, описывает их, как
страстных игрунов, которые так опьяняются процессом игры, что известен случай, когда разыгравшиеся зайцы
приняли подкравшуюся лисицу за товарища по игре [18]. Что же касается
кроликов, то они постоянно живут обществами, и вся их семейная жизнь покоится на началах древней
патриархальной семьи; молодежь находится в полном ном подчинении у отца и даже
у дедушки [19]. В данном случае мы имеем даже очень интересный
случай: эти два близких вида, кролики и зайцы, не выносят друг друга, не потому, чтобы они питались
одинаковою пищею, как обыкновенно принято объяснять подобные случаи, но, вероятнее всего, потому, что
страстный заяц, большой индивидуалист притом, не может вести дружбу с таким покойным, смирным и
покорным созданием, как кролик. Их темпераменты настолько различны, что должны быть препятствием дружбе.

 

В обширном семействе Лошадиных, в которое входят дикие лошади и дикие ослы Азии, зебры, мустанги,
cimarrones пампасов и полудикие лошади Монголии и Сибири, мы опять находим самую тесную
общительность. Все эти виды и породы живут многочисленными табунами, из которых каждый слагается из многих
косяков, по нескольку кобыл в каждом, под руководством одного жеребца. Эти бесчисленные обитатели
Старого и Нового Света, вообще говоря, — довольно слабо организованные для борьбы с их
многочисленными врагами, а также для защиты от неблагоприятных климатических условий, — скоро исчезли
бы с лица земли, если бы не их общительный дух. Когда к ним приближается хищник, несколько
косяков немедленно соединяются вместе; они отражают нападение хищника и иногда даже преследуют его:
вследствие этого ни волк, ни медведь, ни даже лев не могут выхватить лошади или хотя бы даже зебры, пока
она не отбилась от косяка. Даже ночью, благодаря их необыкновенной стадной осторожности и предварительному
осмотру местности опытными особями, зебры могут ходить на водопой к реке, несмотря на львов, засевших
в кустарниках [20].

Когда засуха выжигает траву в американских прериях, косяки лошадей и зебр собираются стадами,
численность которых доходит иногда до десяти тысяч голов, и переселяются на новые места. А когда зимой
в наших азиатских степях разражается мятель, косяки держатся близко друг от друга и вместе ищут защиты
в какой-нибудь лощине. Но если взаимное доверие почему-либо исчезает в косяке или же группу
лошадей охватит паника и они разбегутся, то большинство их гибнет, а уцелевших находят после метели
полумертвыми от усталости. Объединение является, таким образом, их главным орудием в борьбе за
существование, а человек — их главным врагом. Отступая пред увеличивающейся численностью этого врага,
предки нашей домашней лошади (наименованные Поляковым Equus Przewalskii) предпочли переселиться
в самые дикие и наименее доступные части высокого плоскогория на границах Тибета, где они выжили до
сих пор, окружённые, правда, хищниками, и в климате, мало уступающем по суровости Арктической области,
но зато в местности, пока ещё недоступной для человека [21].

Много поразительных примеров общественности можно было бы заимствовать из жизни оленей, и в особенности
того обширного отдела жвачных, в который можно включить косулей, антилоп, газелей, каменных козлов и
т.д. — в сущности, из жизни всех трёх многочисленных семейств: антилоповых, козловых и овцовых
(Antilopides, Caprides и Ovides). Бдительность, с которой они охраняют свои стада от
нападений хищников; беспокойство, обнаруживаемое целым стадом серн, пока все не перейдут какое-нибудь
опасное место через скалистые утесы; усыновление сирот; отчаяние газели, у которой убит самец или
самка, или даже товарищ того же самого пола; игры молодежи и много других черт можно было бы привести для
характеристики их общительности [22]. Но, быть может, самый
поразительный пример взаимной поддержки представляют случайные переселения косуль, подобные тому,
которое я однажды наблюдал на Амуре.

Когда я пересекал высокое плоскогорие Восточной Азии и его окраинный хребет, Большой Хинган, по дороге
из Забайкалья в Мерген, а затем ехал далее по высоким равнинам Маньчжурии, на пути к Амуру, я мог
удостовериться, как скудно были заселены косулями эти почти необитаемые места [23]. Два года спустя я ехал верхом вверх по Амуру, и к концу октября достиг нижнего
края того живописного узкого прохода, которым Амур пробивается через Доуссэ-Алин (Малый Хинган), прежде чем
достигнуть низменностей, где он соединяется с Сунгари. В станицах, расположенных в этой
части Малого Хингана, я застал казаков в сильнейшем возбуждении, так как оказалось, что тысячи и
тысячи косуль переплывали здесь через Амур, в узком месте большой реки, с тем, чтобы добраться до
сунгарийских низменностей. В течение нескольких дней, на протяжении около шестидесяти вёрст вверх по
реке, казаки неустанно избивали косуль, переправлявшихся через Амур, по которому в то время уже несло
много льда. Их убивали тысячами каждый день, но движение косуль не прекращалось.

Подобного переселения никогда раньше не видали, и причины его надо искать, по всей вероятности,
в том, что в Большом Хингане и на его восточных склонах выпали тогда необычайно глубокие ранние
снега, которые и принудили косуль сделать отчаянную попытку — достичь низменностей на востоке от
Малого Хингана. И действительно, несколько дней спустя, когда я стал пересекать эти последние горы, я
нашёл их глубоко засыпанными рыхлым снегом, доходившим до двух и до трех фут[ов] глубины. Над этим
переселением косуль стоит задуматься. Нужно представить себе, с какой огромной территории (вёрст
в 200 шириною и вёрст 700 в длину), должны были собраться разбросанные по ней группы косуль,
чтобы начать переселение, предпринятое ими под давлением совершенно исключительных обстоятельств. Нужно
представить себе затем трудности, которые пришлось преодолеть косулям, прежде чем они пришли к одной
общей мысли о необходимости пересечь Амур, — не где попало, а именно южнее, там, где его русло
сужено в хребте; и где, пересекая реку, они вместе с тем пересекали хребет и выходили
к тёплым низменностям. Тогда, когда всё это представишь себе конкретно, нельзя не почувствовать
глубокого удивления перед степенью и силою общительности, проявленной в данном случае этими умными
животными.

Не менее поразительны также, в смысле способности к объединению и действиям сообща, переселения бизонов,
или буйволов, совершавшиеся в Северной Америке. Правда, буйволы обыкновенно паслись в громадных
количествах в прериях; но эти количества составлялись из бесконечного числа небольших стад, которые
никогда не смешивались друг с другом. И все эти мелкие группы, как бы они ни были разбросаны gо
огромной территории, в случае необходимости, сходились между собою и образовывали те огромные колонны
в сотни тысяч особей, о которых я упоминал на одной из предшествующих страниц.

 

Мне следовало бы также сказать хотя несколько слов о «сложных семействах» слонов, об их взаимной привязанности, об обдуманности, с которой они расставляют своих часовых, и о чувствах симпатии, развивающихся среди них под влиянием такой жизни, полной близкой взаимной поддержки [24]. Я мог бы упомянуть также об общительных чувствах, существующих среди не пользующихся доброю славой диких кабанов, и мог бы лишь похвалить их за уменье объединяться в случае нападения на них хищного зверя [25]. Гиппопотамы и носороги также должны будут иметь место в труде, посвящённом общительности животных. Несколько поразительных страниц можно было бы также написать об общительности и взаимной привязанности у тюленей и моржей; и наконец, можно было бы упомянуть и о хороших чувствах, развитых среди общительных видов китового семейства. Но мне нужно поговорить ещё о сообществах обезьян, которые особенно интересны тем, что представляют переход к обществам первобытных людей.

Едва ли нужно напоминать о том, что эти млекопитающие, стоящие на самой вершине животного мира и наиболее приближающиеся к человеку по своему строению и по своему уму, отличаются чрезвычайной общительностью. Конечно, в таком огромном отделе животного мира, включающем сотни видов, мы неизбежно встречаем самые разнообразные характеры и нравы. Но, принявши все это во внимание, следует признать, что общительность, действие сообща, взаимная защита и высокое развитие тех чувств, которые бывают необходимым последствием общественной жизни, являются отличительной чертой почти всего обширного отдела обезьян. Начиная с самых мелких видов и кончая крупнейшими, общительность является правилом, из которого имеется лишь очень немного исключений.

Виды обезьян, живущих в одиночку, очень редки. Так, ночные обезьяны предпочитают одинокую жизнь; капуцины (Cebus capucinus) и атели — большие ревуны, встречающиеся в Бразилии, и вообще ревуны живут небольшими семьями; оранг-утангов Уоллэс (Wallace) никогда не встречал иначе, как поодиночке, или очень небольшими группами в три–четыре особи; а гориллы, по-видимому, никогда не сходятся в группы. Но все остальные виды обезьян — чимпанзе, гиббоны, древесные обезьяны Азии и Африки, макаки, мартышки, все собако-подобные павьяны, мандрилы и ;все мелкие игрунки общительны в высшей степени. Они живут большими стадами, и некоторые соединяются даже по несколько разных видов. Большинство из них чувствуют себя совершенно несчастными в одиночестве. Призывный крик каждой обезьяны немедленно собирает всё стадо, и все вместе храбро отражают нападения почти всех плотоядных животных и хищных птиц. Даже орлы не решаются нападать на обезьян. Наши поля они всегда грабят стаями, причём старики берут на себя заботу о безопасности сообщества. Маленькие ти-ти, детские личики которых так поразили Гумбольдта, обнимают и защищают друг друга от дождя, обвертывая хвосты вокруг шей дрожащих от холода сотоварищей. Некоторые виды с чрезвычайной заботливостью относятся к своим раненым товарищам, и во время отступления никогда не бросают раненого, пока не убедятся, что он умер, и что они не в силах возвратить его к жизни. Так, Джемс Форбз рассказывает в своих «Oriental Memoirs» («Записках о Востоке»), с какой настойчивостью обезьяны требовали от его отряда выдачи им трупа одной убитой самки, причём это требование сделано было в такой форме, что вполне понимаешь, почему «свидетели этой необычайной сцены решили впредь никогда не стрелять в обезьян [26].

Обезьяны некоторых видов соединяются по несколько, когда хотят перевернуть камень и собрать находящиеся под ним муравьиные яйца. Павьяны Северной Африки (Hamadryas), живущие очень большими стадами, не только ставят часовых, но вполне достоверные наблюдатели видели, как они устанавливали цепь для передачи награбленных плодов в безопасное место. Их храбрость хорошо известна, и достаточно напомнить классическое описание Брэма, который подробно рассказал о регулярном сражении, выдержанном его караваном, прежде чем павьяны позволили ему продолжать путешествие в долину Менсы, в Абиссинии [27]. Известна также игривость хвостатых обезьян, заслуживших самое своё название (игрунки), благодаря этой черте их сообществ, а также взаимная привязанность, господствующая в семействах чимпанзе. И если среди высших обезьян имеются два вида (оранг-утанг и горилла), не отличающихся общительностью, то нужно помнить, что оба эти вида, ограниченные очень небольшими площадями распространения (один живёт в Центральной Африке, а другой на островах Борнео и Суматре), по всей видимости представляют последние вымирающие остатки двух видов, бывших прежде несравненно более многочисленными. Горилла, по крайней мере, была, по-видимому, общительною в былые времена, — если только обезьяны, упомянутые Карфагеняном Ганноном, в описании его путешествия (Periplus) были действительно гориллами.

 

Таким образом, даже из нашего беглого обзора видно, что жизнь сообществами не представляет исключения в животном мире; она, напротив, является общим правилом — законом природы — и достигает своего полнейшего развития у высших беспозвоночных. Видов, живущих в одиночестве, или только небольшими семействами, очень мало, и они сравнительно немногочисленны. Мало того, есть основание предполагать, что, за немногими исключениями, все те птицы и млекопитающие, которые в настоящее время живут стадами или стаями, жили ранее сообществами, пока род людской не размножился на земной поверхности и не начал вести против них истребительной войны, а равным образом не стал истреблять их источников прокормления. «On ne s’associe pas pour mourir» (для умирания не собираются вместе), — справедливо заметил Эспинас (в книге «Les Sociétés animales»). Хузо (Houzeau), хорошо знавший животный мир некоторых частей Америки, раньше чем животные подвергались истреблению человеком в больших размерах, высказал в своих произведениях ту же мысль.

Общественная жизнь встречается в животном мире на всех ступенях роазвития; и, соответственно великой идее Герберта Спенсера, так блестяще развитой в работе Перье, «Colonies Animales», «колонии», т.е. сообщества, появляются уже в самом начале развития животного мира. По мере того как мы поднимаемся по лестнице развития, мы видим, как сообщества животных становятся все более и более сознательными. Они теряют свой чисто физический характер, потом они перестают быть просто инстинктивными и становятся обдуманными. Среди высших позвоночных сообщество уже бывает временным, периодичным, или же служит для удовлетворения какой-нибудь определенной потребности, — например, для воспроизведения, для переселений, для охоты или же для взаимной защиты. Оно становится даже случайным, — например, когда птицы объединяются против хищника, или млекопитающие сходятся для эмиграции под давлением исключительных обстоятельств. В этом последнем случае сообщество становится добровольным отклонением от обычного образа жизни.

Затем, объединение бывает иногда в две или три степени: сначала семья, потом группа и, наконец, общество групп, обыкновенно рассеянных, но соединяющихся в случае нужды, как мы это видели на примере буйволов и других жвачных, во время их перекочёвок. Товарищество также принимает высшие формы, и тогда оно обеспечивает бóльшую независимость для каждой отдельной особи, не лишая её, вместе с тем, — выгод общественной жизни. Таким образом, у большинства грызунов каждая семья имеет своё собственное жилище, куда она может удалиться, если пожелает уединения; но эти жилища располагаются селениями и целыми городами, так, чтобы всем обитателям были обеспечены все удобства и удовольствия общественной жизни. Наконец, у некоторых видов, как, например, у крыс, сурков, зайцев и т.д., общительность жизни поддерживается, несмотря на сварливость, или вообще на эгоистические наклонности отдельно взятых особей.

Во всех этих случаях общественная жизнь, стало быть, уже не обусловливается, как у муравьев и пчел, физиологическим строением; ею пользуются ради выгод, представляемых взаимной помощью, или же ради приносимых ею удовольствий. И это, конечно, проявляется во всех возможных степенях и при величайшем разнообразии индивидуальных и видовых признаков, — причём самое разнообразие форм общественной жизни является последствием, а для нас и дальнейшим доказательством, её всеобщности [28].

Общительность, т.е. ощущаемая животным потребность в общении с себе подобными, любовь к обществу ради общества, соединённая с «наслаждением жизнью», только теперь начинает получать должное внимание со стороны зоологов [29]. В настоящее время нам известно, что все животные, начиная с муравьев, переходя к птицам и кончая высшими млекопитающими, любят игры, любят бороться и гоняться один за другим, пытаясь поймать друг друга, любят поддразнивать друг друга и т.д. И если многие игры являются, так сказать, подготовительной школой для молодых особей, приготовляя их к надлежащему поведению, когда наступит зрелость, то наряду с ними имеются и такие игры, которые, помимо их утилитарных целей, вместе с танцами и пением, представляют простое проявление избытка жизненных сил — «наслаждения жизнью», и выражают желание, тем или иным путем, войти в общение с другими особями того же, или даже иного вида. Короче говоря, эти игры представляют проявление общительности в истинном смысле этого слова, являющейся отличительной чертой всего животного мира [30]. Будет ли это чувство страха, испытываемого при появлении хищной птицы, или «взрыв радости», проявляющийся, когда животные здоровы и в особенности молоды, или же просто стремление освободиться от избытка впечатлений и кипящей жизненной силы, — необходимость сообщения своих впечатлений другим, необходимость совместной игры, болтовни или просто ощущения близости других родственных живых существ, — эта потребность проникает всю природу; и в столь же сильной степени, как и любая физиологическая функция, она составляет отличительную черту жизни и впечатлительности вообще. Эта потребность достигает высшего развития и принимает наиболее прекрасные формы у млекопитающих, особенно у молодых особей, и ещё более у птиц; но она проникает всю природу. Её обстоятельно наблюдали лучшие натуралисты, включая Пьера Гюбера (Huber), даже среди муравьев; и нет сомнения, что та же потребность, тот же инстинкт собирает бабочек и других насекомых в огромные колонии, о которых мы говорили выше.

Привычка птиц сходиться вместе для танцев и украшения ими мест, где они обыкновенно предаются танцам, вероятно, хорошо известна читателям, хотя бы по тем страницам, которые Дарвин посвятил этому предмету в «Происхождении человека» (гл. XIII). Посещавшие Лондонский Зоологический сад знакомы также с красиво украшенной беседкой «атласной птицы» [31], устраиваемой с тою же целью. Но этот обычай танцев оказывается гораздо более распространённым, чем предполагалось прежде, и В. Гёдcон (W. Hudson), в своей мастерской работе о Ла-Плате, даёт чрезвычайно интересное описание сложных танцев, выполняемых многочисленными видами птиц: дергачами, щеглами, пиголицами и т.д.

Привычка петь совместно, существующая у некоторых видов птиц, принадлежит к той же категории общественных инстинктов. В поразительной степени она развита у южноамериканского чакара (Chauna chavaria, из породы, близкой к гусям), которому англичане дали самое прозаическое прозвище «хохлатого крикуна». Эти птицы собираются иногда громадными стаями и в таких случаях часто устраивают целый концерт. Гёдсон встретил их однажды в бесчисленном количестве сидящими вокруг озера в пампасах, отдельными стаями, около 500 птиц в каждой.

«Вскоре, — говорит он, — одна из стай, находившаяся вблизи меня, начала петь, и этот могущественный хор не замолкал в течение трёх или четырех минут. Когда он затих, соседняя стая затянула песнь, вслед за неё — следующая, и т.д., пока не принеслось ко мне пение стай, находившихся на противоположном берегу озера, которого звуки ясно неслись по воде; затем они мало-помалу затихли и снова начинали раздаваться возле меня».

Другой раз тому же зоологу пришлось наблюдать бесчисленную стаю чакаров, покрывавшую всю равнину, но на этот раз не разбитую на отделы, а разбившуюся парами и небольшими группами. Около девяти часов вечера «внезапно вся эта масса птиц, покрывавшая болота на целые мили крутом, разразилась могущественной вечернею песней… Стоило проехать сотню миль, чтобы послушать такой концерт» [32].

К вышеприведенному наблюдению можно прибавить, что чакар, подобно всем общительным животным, легко делается ручным и очень привязывается к человеку. Об них говорят, что «это — очень миролюбивые птицы, которые редко ссорятся», хотя они хорошо вооружены и снабжены довольно грозными шпорами на крыльях. Жизнь сообществами делает, однако, это оружие излишним.

 

Тот факт, что жизнь сообществами служит самым могущественным оружием в борьбе за существование (принимая этот термин в самом широком смысле слова), подтверждается, как мы видели на предыдущих страницах, довольно разнообразными примерами, и таких примеров, если бы это было нужно, можно было бы привести несравненно больше. Жизнь сообществами, мы это видели, даёт возможность самым слабым насекомым, самым слабым птицам и самым слабым млекопитающим защищаться от нападений самых ужасных хищников из среды птиц и животных, или же предохранять себя от них. Она обеспечивает им долголетие; она даёт возможность виду выкармливать своё потомство с наименьшей ненужной растратой энергии и поддерживать свою численность даже при очень слабой рождаемости; она позволяет стадным животным совершать переселения и находить себе новые местожительства. Поэтому, хотя и признавая вполне, что сила, быстрота, предохранительная окраска, хитрость и выносливость к холоду и голоду, упоминаемые Дарвином и Уоллэсом, действительно представляют качества, которые делают особь, или вид, наиболее приспособленными при некоторых обстоятельствах, — мы вместе с тем утверждаем, что общительность является величайшим преимуществом в борьбе за существование при всяких, каких бы то ни было, природных обстоятельствах. Те виды, которые волей или неволей отказываются от неё, обречены на вымирание; тогда как животные, умеющие наилучшим образом объединяться, имеют наибольшие шансы на выживание и на дальнейшее развитие, хотя бы они и оказались ниже других в каждой из особенностей, перечисленных Дарвином и Уоллэсом, за исключением только умственных способностей. Высшие позвоночные, и в особенности человеческий род, служат лучшим доказательством этого утверждения.

Что же касается до развитых умственных способностей, то каждый дарвинист согласится с Дарвином в том, что они представляют наиболее могущественное орудие в борьбе за существование и наиболее могущественную силу для дальнейшего развития; но он должен согласиться и с тем, что умственные способности, ещё более всех остальных, обусловливаются в своем развитии общественною жизнью. Язык, подражание другим и накопленный опыт — необходимые условия для развития умственных способностей, и именно их бывают лишены животные не общественные. Потому-то мы и находим, что на вершине различных классов стоят такие животные, как пчёлы, муравьи и термиты у насекомых, попугаи у птиц, и обезьяны у млекопитающих, у которых высоко развита общительность, а с нею, конечно, и умственные способности.

«Наиболее приспособленными», наилучше приспособленными для борьбы со всеми враждебными элементами, оказываются, таким образом, наиболее общительные животные, — так что общительность можно принять главным фактором эволюции — главным условием прогрессивного развития, как непосредственно, потому что он обеспечивает благосостояние вида, вместе с уменьшением бесполезной растраты энергии, так и косвенно, потому что он благоприятствует росту умственных способностей.

Кроме того, очевидно, что жизнь сообществами была бы совершенно невозможна без соответственного развития общественных чувств, и в особенности если бы коллективное чувство справедливости (основного начала нравственности) не развивалось и не обращалось в привычку. Если бы каждый индивидуум постоянно злоупотреблял своими личными преимуществами, а остальные не заступались бы за обиженного, никакая общественная жизнь не была бы возможна. Поэтому у всех общительных животных, в большей или меньшей степени, развивается чувство справедливости. Как бы ни было велико расстояние, с которого прилетели ласточки или журавли, и те и другие возвращаются, каждый и каждая, к тому гнезду, которое было выстроено или починено ими в предыдущем году. Если какой-нибудь ленивый (или молодой) воробей пытается овладеть гнездом, которое вьёт его товарищ, или даже украдёт из него несколько соломинок, вся местная группа воробьёв вмешивается в дело против ленивого товарища; то же самое у многих других птиц, и очевидно, что если бы подобное вмешательство не было общим правилом, то сообщества птиц для гнездования были бы невозможны. Отдельные группы пингвинов имеют свои места для отдыха и свои места для рыбной ловли и не дерутся из-за них. Стада рогатого скота в Австралии имеют каждое своё определённое место, куда оно неизменно, изо дня в день, отправляется на отдых и т.д. [33].

Мы располагаем очень большим количеством непосредственных наблюдений, говорящих о том согласии, которое господствует среди гнездующих сообществ птиц, в поселениях грызунов, в стадах травоядных и т.д.; но, с другой стороны, нам известны лишь весьма немногие общительные животные, которые постоянно ссорились бы между собою, как это делают крысы в наших погребах, или же моржи, которые дерутся из-за места на солнечном пригреве на занимаемом ими берегу. Общительность, таким образом, кладёт предел физической борьбе и даёт место для развития лучших нравственных чувств. Высокое развитие родительской любви во всех решительно классах животных, не исключая даже львов и тигров, — достаточно общеизвестно. Что же касается до молодых птиц и млекопитающих, которых мы постоянно видим в общении друг с другом, то в их сообществах получает дальнейшее развитие уже симпатия, общее сочувствие, а не личная любовь.

Оставляя в стороне действительно трогательные факты взаимной привязанности и сострадания, которые наблюдались как среди домашних животных, так и среди диких, содержавшихся в неволе, — мы располагаем достаточным числом хорошо удостоверенных фактов, свидетельствующих о проявлении чувства сострадания среди диких животных на свободе. Макс Перти и Л. Бюхнер собрали немало таких фактов [34]. Рассказ Вуда о том, как одна ласка явилась, чтобы поднять и унести с собою пострадавшего товарища, пользуется вполне заслуженной популярностью [35]. К тому же разряду фактов относится известное наблюдение капитана Стансбюри во время путешествия его по высокому плоскогорью Юта в Скалистых горах, упоминаемое Дарвином. Стансбюри видел слепого пеликана, которого кормили, и притом хорошо кормили, другие пеликаны рыбой, принося её из-за сорока пяти вёрст [36]. Или же, Г. Уэдделль, во время своего путешествия по Боливии и Перу, неоднократно наблюдал, что, когда стадо вигоней преследуется охотниками, сильные самцы прикрывают отступление стада, нарочно отставая, чтобы охранять отступающих. То же самое наблюдается в Швейцарии среди диких коз. Факты же сострадания животными к их раненым сотоварищам постоянно упоминаются зоологами, изучавшими жизнь природы; и приходится только удивляться чванству человека, желающего непременно выделить себя из мира животных, когда видишь, что подобные факты ещё не общепризнанны. Между тем, они совершенно естественны. Сострадание необходимо развивается при общественной жизни. Но сострадание, в свою очередь, указывает на значительный общий прогресс в области умственных способностей и чувствительности. Оно является первым шагом на пути к развитию высших нравственных чувств и, в свою очередь, становится могущественным деятелем дальнейшего прогрессивного развития — эволюции.

 

Если взгляды, развитые на предыдущих страницах, правильны, то естественно возникает вопрос: насколько они согласуются с теорией о борьбе за существование в том виде, как она была развита Дарвином, Уоллэсом и их последователями? И я вкратце отвечу теперь на этот важный вопрос [37]. Прежде всего, ни один натуралист не усомнится в том, что идея о борьбе за существование, проведённая через всю органическую природу, представляет величайшее обобщение нашего века. Жизнь есть борьба; и в этой борьбе выживают наиболее приспособленные. Но если поставить вопрос: «Каким оружием ведётся, главным образом эта борьба?» и «кто в этой борьбе оказывается наиболее приспособленным»? — то ответы на эти два вопроса будут совершенно различны, смотря по тому, какое значение будет придано двум различным сторонам этой борьбы: прямой борьбе за пищу и безопасность между отдельными особями, и той борьбе, которую Дарвин назвал «метафорическою» — борьбою в переносном смысле, т.е. борьбе, очень часто совместной, против неблагоприятных обстоятельств. Никто не станет отрицать, что в пределах каждого вида имеется некоторая степень состязания из-за пищи, хотя бы по временам. Но вопрос заключается в том, — доходит ли это состязание до пределов, допускаемых Дарвином или даже Уоллэсом? и играло ли оно в развитии животного царства ту роль, которая ему приписывается?

Идея, которую Дарвин проводит через всю свою книгу о происхождении видов, есть, несомненно, идея о существовании настоящего состязания [38], борьбы, в пределах каждой животной группы, из-за пищи, безопасности и возможности оставить после себя потомство. Он часто говорит об областях, переполненных животной жизнью до крайних пределов, и из такого переполнения он выводит неизбежность состязания, борьбы между обитателями. Но если мы станем искать в его книге действительных доказательств такого состязания, то мы должны признать, что достаточно убедительных доказательств — нет. Если мы обратимся к параграфу, озаглавленному «Борьба за существование — наиболее суровая между особями и разновидностями одного и того же вида», то мы не найдем в нём того обилия доказательств и примеров, которые мы привыкли находить во всякой работе Дарвина. В подтверждение борьбы между особями одного и того же вида не приводится под вышеупомянутым заголовком ни одного примера: она принимается как аксиома. Состязание же между близкими видами животных подтверждается лишь пятью примерами, из которых, во всяком случае, один (относящийся к двум видам дроздов) оказался по позднейшим наблюдениям сомнительным, а другой (относительно крыс) тоже, вероятно, возбудит сомнения [39].

Если же мы станем искать у Дарвина дальнейших подробностей, с целью убедиться, насколько уменьшение одного вида действительно обуславливается возрастанием другого вида, то мы найдём, что Дарвин, со своей обычной прямотой, говорит следующее:

«Мы можем догадываться (dimly see), почему состязание должно быть особенно сурово между родственными формами, заполняющими почти одно и то же место в природе; но, вероятно, ни в одном случае мы не могли бы с точностью определить, почему один вид одержал победу над другим в великой битве жизни».

Что же касается Уоллэса, приводящего в своем изложении дарвинизма те же самые факты, но под слегка видоизмененным заголовком («Борьба за существование между близкородственными животными и растениями часто бывает наиболее сурова»), то он делает нижеследующее замечание, дающее вышеприведенным фактам совершенно иное освещение. Он говорит (курсив мой):

«В некоторых случаях, несомненно, ведётся действительная война между двумя видами, причем более сильный вид убивает более слабый; но это вовсе не является необходимостью, и могут быть случаи, когда виды, более слабые физически, могут одержать верх, вследствие своей способности к более быстрому размножению, большей выносливости по отношению к враждебным климатическим условиям или большей хитрости, помогающей им избегать нападений со стороны их общих врагов».

Таким образом, в подобных случаях, то, что приписывается состязанию, борьбе, может быть вовсе не состязанием и борьбою. Один вид вымирает вовсе не потому, что другой вид истребил его или выморил, отнявши у него средства пропитания, а потому, что он не смог хорошо приспособиться к новым условиям, тогда как другому виду удалось это сделать. Выражение «борьба за существование», стало быть, употребляется здесь опять-таки в переносном смысле и, по-видимому, другого смысла не имеет. Что же касается до действительного состязания из-за пищи между особями одного и того же вида, которое Дарвин поясняет в другом месте примером, взятым из жизни рогатого скота в Южной Америке во время засухи, то ценность этого примера значительно уменьшается тем, что он взят из жизни прирученных животных. Бизоны, при подобных обстоятельствах, переселяются с целью избежать состязания из-за пищи. Как бы ни была сурова борьба между растениями, — а она вполне доказана, — мы можем только повторить относительно её замечание Уоллэса, «что растения живут там, где могут», тогда как животные в значительной мере имеют возможность сами выбирать себе местожительство. И мы снова себя спрашиваем: «В каких же размерах действительно существует состязание, борьба в пределах каждого животного вида? На чём основано это предположение?»

То же самое замечание приходится мне сделать относительно того «косвенного» аргумента в пользу действительности сурового состязания и борьбы за существование в пределах каждого вида, который можно вывести из «истребления переходных разновидностей», так часто упоминаемого Дарвином. Как известно, всех естествоиспытателей и самого Дарвина долгое время смущало затруднение, которое и он видел в отсутствии длинной цепи промежуточных форм между близкородственными видами; и известно, что Дарвин нашёл разрешение этого затруднения в предположенном им истреблении этих промежуточных форм [40]. Однако внимательное чтение различных глав, в которых Дарвин и Уоллэс говорят об этом предмете, вскоре приводит к заключению, что слово «истребление», употребляемое ими, вовсе не имеет в виду действительного истребления — тем более истребления из-за недостатка пищи и вообще перенаселения. То замечание, которое Дарвин сделал относительно смысла его выражения: «борьба за существование», очевидно, прилагается в равной мере и к слову «истребление»: последнее никоим образом не может быть понимаемо в его прямом значении, но только в «метафорическом», переносном смысле.

Если мы отправимся от предположения, что данная площадь переполнена животными до крайних пределов её вместимости, и что вследствие этого между всеми её обитателями ведётся обострённая борьба из-за насущных средств существования — причём каждое животное вынуждено бороться против всех своих сородичей, чтобы добыть себе дневное пропитание, — тогда появление новой и успешной разновидности несомненно будет состоять во многих случаях (хотя не всегда) в появлении таких индивидуумов, которые смогут захватить более, чем приходящуюся им по справедливости долю средств существования; результатом тогда действительно было бы то, что подобные особи обрекли бы на недоедание как первоначальную родительскую форму, не усвоившую новой разновидности, так и все те переходные формы, которые не обладали бы новою особенностью в той же степени, как они. Весьма возможно, что спервоначала Дарвин понимал появление новых разновидностей именно в таком виде; по крайней мере, частое употребление слова «истребление» производит такое впечатление. Но он, как и Уоллэс, знали природу чересчур хорошо, чтобы не увидать, что это вовсе не единственно возможный и необходимый исход.

Если бы физические и биологические условия данной поверхности, а также пространство, занимаемое данным видом, и образ жизни всех членов этого вида оставались всегда неизменными, тогда внезапное появление новой разновидности, действительно, могло бы повести к недоеданию и истреблению всех тех особей, которые не усвоили бы в достаточной мере новую черту, характеризующую новую разновидность. Но именно подобного сочетания условий, подобной неизменяемости мы не видим в природе. Каждый вид постоянно стремится к расширению своего местожительства, и переселения в новые местожительства являются общим правилом, как для быстро летающей птицы, так и для медлительной улитки. Затем в каждом данном пространстве земной поверхности постоянно совершаются физические изменения, и характерною чертою новых разновидностей среди животных, в громадном числе случаев — пожалуй, в большинстве — бывает вовсе не появление новых приспособлений для выхватывания пищи изо рта сородичей — пища является лишь одним из сотни разнообразных условий существования, — но, как сам Уоллэс показал в прекрасном параграфе, «о расхождении характеров» (Darwinism, стр. 107), началом новой разновидности бывает образование новых привычек, передвижения в новые местожительства и переход к новым видам пищи.

Во всех этих случаях не произойдет никакого истребления, даже будет отсутствовать борьба за пищу, так как новое приспособление послужит к облегчению соперничества, если последнее действительно существовало, и тем не менее, при этом тоже получится, спустя некоторое время, отсутствие переходных звеньев, как результат простого выживания тех, которые наилучше приспособлены к новым условиям. Совершится это так же несомненно, как если бы происходило предполагаемое гипотезой истребление первоначальной формы. Едва ли нужно добавлять, что если мы вместе с Спенсером, вместе со всеми ламаркистами и с самим Дарвином, допустим изменяющее влияние среды на живущие в ней виды, — а современная наука всё более и более движется в этом направлении, — то окажется ещё менее надобности в гипотезе истребления переходных форм.

Значение переселений животных для появления и закрепления новых разновидностей, а в конце концов и новых видов, на которые указал Мориц Вагнер, вполне было признано впоследствии самим Дарвином. Часть животных данного вида действительно нередко попадает в новые условия жизни и бывает иногда отделена от остальной части своего вида, — вследствие чего появляется и закрепляется новая разновидность. Это было признано уже Дарвином; но позднейшие изыскания ещё более подчеркнули важность этого фактора, и они указали также, каким образом обширность территории, занимаемой данным видом — этой обширности Дарвин вполне основательно придавал большое значение для появления новых разновидностей — может быть соединена с обособленностью отдельной части данного вида, в силу местных геологических перемен или возникновения местных преград. Входить здесь в обсуждение всего этого обширного вопроса было бы невозможно; но нескольких замечаний будет достаточно, чтобы пояснить соединённое действие таких влияний. Известно, что части данного вида нередко переходят к новому роду пищи. Белки, например, если случится неурожай на шишки в лиственничных лесах, переходят в сосновые боры, и эта перемена пищи, как указал Поляков, производит известные физиологические изменения в организме этих белок. Если это изменение привычек будет непродолжительно, — если в следующем же году будет опять изобилие шишек в тёмных лиственничных лесах, то никакой новой разновидности белок, очевидно, не образуется. Но если часть обширного пространства, занимаемого белками, начнет изменять свой физический характер — скажем, вследствие смягчения климата или высыхания, причём обе эти причины будут способствовать увеличению площади сосновых боров, в ущерб лиственничным лесам, — и, если некоторые другие условия будут содействовать тому, чтобы часть белок держалась на окраинах области, тогда получится новая разновидность, т.е. зарождающийся новый вид белок; но появление этой разновидности не будет сопровождаться решительно ничем таким, что могло бы заслужить название истребления среди белок. Каждый год несколько бòльшая пропорция белок этой новой, лучше приспособленной, разновидности будет выживать по сравнению с другими, и промежуточные звенья будут вымирать с течением времени, из года в год, вовсе не будучи обрекаемы на голодную смерть своими мальтузианскими соперниками. Именно подобные процессы и совершаются на наших глазах, вследствие великих физических изменений, происходящих на обширных пространствах Центральной Азии вследствие высыхания, которое очевидно идёт там со времени ледникового периода.

Возьмём другой пример. Доказано геологами, что современная дикая лошадь (Equus Prewalskii) есть результат медленного процесса эволюции, совершавшегося в течение позднейших частей третичного и всего четверичного (ледникового и послеледникового) периода; причём в течение этого длинного ряда столетий предки теперешней лошади не оставались на каком-нибудь одном определённом пространстве земного шара. Напротив того, они странствовали по Старому и Новому Свету, и по всем вероятиям, вернулись, в конце концов, вполне видоизменённые в течение своих многих переселений, к тем самым пастбищам, которые они когда-то оставили [41]. Из этого ясно, что если мы не находим теперь в Азии всех промежуточных звеньев между современной дикой лошадью и её азиатскими потретичными предками, это вовсе не значит, чтобы промежуточные звенья были истреблены. Подобного истребления никогда не происходило. Даже никакой особенно высокой смертности могло не быть среди прародительских видов нынешней лошади: особи, принадлежавшие к промежуточным разновидностям и видам, умирали при самых обычных условиях — часто даже среди изобилия пищи, — и их остатки рассыпаны теперь в недрах земли по всему земному шару. — Короче говоря, если мы вдумаемся в этот предмет и внимательно перечитаем то, что сам Дарвин писал о нем, мы увидим, что если уже употреблять слово «истребление» в связи с переходными разновидностями, то его следует употреблять опять-таки в метафорическом, переносном смысле.

То же самое следует заметить относительно таких выражений, как «соперничество», или «состязание» (competition). Эти два выражения также постоянно употреблялись Дарвином (см., например, главу «об угасании») скорее как образ, или как способ выражения, не придавая ему значения действительной борьбы за средства существования между двумя частями одного и того же вида. Во всяком случае, отсутствие промежуточных форм не составляет аргумента в пользу интенсивной борьбы и состязания. В действительности, главным аргументом для доказательства острого состязания из-за средств существования, — соревнования, продолжающегося непрестанно в пределах каждого животного вида, — является, по выражению проф. Геддиса, «арифметический аргумент», заимствованный у Мальтуса.

Но этот аргумент ничего подобного не доказывает. С таким же правом мы могли бы взять несколько сёл в юго-восточной России, обитатели которых не терпели недостатка в пище, но вместе с тем никогда не имели никаких санитарных приспособлений; и заметивши, что за последние семьдесят или восемьдесят лет средняя рождаемость достигла у них 60-ти на 1000, а между тем население за это время нисколько не увеличилось, — я имею в руках такие определённые факты — мы могли бы, пожалуй, прийти к заключению, что между обитателями этих деревень идет чрезвычайно обостренная борьба за пищу. В действительности же окажется, что население не возрастает по той простой причине, что одна треть новорожденных умирает каждый год, не достигнув шестимесячного возраста; половина детей умирает в течение следующих четырех лет, и из каждой сотни родившихся только семнадцать достигают двадцатилетнего возраста. Таким образом, новые пришельцы в мир уходят из него раньше, чем достигают возраста, когда они могли бы стать конкурентами. Очевидно, однако, что если нечто подобное происходит в людской среде, то тем более вероятно оно среди животных. И действительно, в мире пернатых уничтожение яиц идет в таких колоссальных размерах, что в начале лета яйца составляют главную пищу нескольких видов животных. Не говорю уже о бурях и наводнениях, истребляющих миллионы гнёзд в Америке и в Азии, и о внезапных переменах погоды, от которых массами гибнут молодые особи у млекопитающих. Каждая буря, каждое наводнение, каждая внезапная перемена температуры, каждое посещение птичьего гнезда крысою, каждая внезапная перемена температуры уничтожают тех соперников, которые кажутся столь страшными на бумаге.

Что же касается до фактов чрезвычайно быстрого размножения лошадей и рогатого скота в Америке, а также свиней и кроликов в Новой Зеландии, с тех пор как европейцы ввезли их в эти страны, и даже диких животных, ввезённых из Европы (где количество их уменьшается человеком, а вовсе не соперничеством), то они, по-видимому, скорее противоречат теории избыточного населения. Если лошади и рогатый скот могли с такой быстротой размножиться в Америке, то это просто доказывает, что как ни были в то время бесчисленны бизоны и другие жвачные в Новом Свете, его травоядное население всё-таки было далеко ниже того количества, которое могло бы прокормиться в прериях. Если миллионы новых пришельцев всё-таки находили достаточно пищи, не заставляя голодать прежнее население прерий, мы скорее должны прийти к заключению, что европейцы нашли в Америке не излишек, а недостаточное количество травоядных, несмотря на невероятно громадные количества бизонов, или диких голубей, найденных первыми исследователями Северной Америки.

Мало того. Я позволю себе сказать, что у нас имеются серьёзные основания думать, что такая недостаточность животного населения представляет естественное положение вещей на поверхности всего земного шара, за немногими, и то временными, исключениями из этого общего правила. Действительно, наличное количество животных на данном пространстве земли определяется вовсе не высшею продовольственной способностью этого пространства, а тем, чтò оно представляет каждый год при наименее благоприятных условиях. Важно знать не то, сколько миллионов буйволов, коз, оленей и т.д. может прокормиться на данной территории во время роскошного, умеренно-дождливого лета, а сколько их уцелеет, если случится засушливое лето, когда вся трава выгорит, или мокрое лето, когда территории, равные средней Европе, обращаются в сплошные болота, как я это видел на Витимском плоскогории, или же когда прерии и леса выгорают на сотни тысяч квадратных вёрст, как это мы видели в Сибири и в Канаде.

Вот почкму, уже вследствие одной этой причины, состязание, борьба из-за пищи едва ли может быть нормальным условием жизни. Но помимо этого есть и другие причины, которые в свою очередь низводят животное население ещё ниже этого невысокого уровня. Если мы возьмем лошадей (также и рогатый скот), которые всю зиму проводят на подножном корму в степях Забайкалья, то мы найдем всех их очень исхудалыми и истощёнными в конце зимы. Это истощение, впрочем, оказывается результатом не недостатка в корме, так как под тонким слоем снега везде имеется трава в изобилии; причина его лежит в трудности добывания травы из-под снега, а эта трудность одинакова для всех лошадей. Кроме того, ранней весною обыкновенно бывает гололедица, и если она продолжится несколько дней подряд, то лошади приходят в ещё бóльшее изнурение. Но вслед за тем часто наступают бураны, мятели, и тогда животные, уже ослабевшие, вынуждены бывают оставаться по несколько дней совершенно без корма, вследствие чего они падают в очень больших количествах. Потери в течение весны бывают так велики, что, если весна отличалась особою суровостью, они не могут быть пополнены даже новым приплодом — тем более что все лошади бывают истощены, и жеребята родятся слабыми. Количество лошадей и рогатого скота всегда остается, таким образом, гораздо ниже того уровня, на котором оно могло бы держаться, если бы не было этой специальной причины — холодной и бурной весны. В продолжение всего года имеется пища в изобилии: её хватило бы на количество животных, в пять или десять раз большее, чем то, которое существует в действительности; а между тем животное население степей возрастает чрезвычайно медленно. Но лишь только буряты, владельцы скота и табунов, начинают делать хотя бы самые незначительные запасы сена в степи, и открывают к ним доступ во время гололедицы, или глубоких снегов, как немедленно замечается увеличение их стад и табунов.

Почти в таких же условиях находятся почти все живущие на свободе травоядные животные и многие грызуны Азии и Америки, а потому мы с уверенностью можем утверждать, что их численность понижается не путем соперничества и взаимной борьбы; что ни в какое время года им не приходится бороться из-за пищи; и что если они никогда не размножаются до степени перенаселения, то причина этого лежит в климате, а не во взаимной борьбе из-за пищи.

Значение в природе естественных препятствий к излишнему размножению, и в особенности их отношение к гипотезе соревнования, по-видимому, никогда ещё не принимались в расчёт в должной мере. Об этих препятствиях или, точнее, об некоторых из них упоминается мимоходом, но до сих пор их воздействие не разбиралось в подробности. Между тем, если сравнить действительное воздействие естественных причин на жизнь животных видов с возможным воздействием соперничества внутри вида, мы тотчас же должны признать, что последнее не выдерживает никакого сравнения с предыдущим. Так, например, Бэтc упоминает о просто невообразимом количестве крылатых муравьев, которые гибнут, когда роятся. Мёртвые или полумёртвые тела огненных муравьев (Myrmica saevissima), нанесённые в реку во время шторма, «представляли валик в дюйм или два высоты и такой же ширины, причем этот валик тянулся без перерыва на протяжении нескольких миль у края воды [42]. Мириады муравьёв бывают таким образом уничтожены, среди природы, которая могла бы прокормить в тысячу раз больше муравьёв, чем их жило тогда в этом месте.

Д-р Альтум, немецкий лесничий, который написал очень поучительную книгу о животных, вредящих нашим лесам, также даёт много фактов, указывающих на огромную важность естественных препятствий чрезмерному размножению. Он говорит, что ряд бурь, или же холодная и туманная погода во время отраиванья сосновой моли (Bombyx pini) уничтожает её в невероятных количествах, и весной 1871 года вся эта моль исчезла сразу, вероятно, уничтоженная рядом холодных ночей [43]. Много подобных примеров можно было бы привести относительно насекомых разных частей Европы. Д-р Альтум также упоминает о птицах, пожирающих сосновую моль, и об огромном количестве яиц этого насекомого, уничтожаемых лисицами; но он добавляет, что паразитные грибки, нападающие на неё периодически, оказываются гораздо более ужасными врагами моли, чем какая бы то ни была птица, так как они уничтожают моль сразу на огромном пространстве. Что же касается до различных видов мышей (Mus sylvaticus, Arvicola arvalis и A. agrestis), то Альтум, приведя длинный список их врагов, замечает: «Однако самыми страшными врагами мышей являются не другие животные, а те внезапные перемены погоды, которые случаются почти каждый год». Если морозы и тёплая погода начинают чередоваться, они уничтожают мышей в бесчисленных количествах: «одна такая внезапная перемена погоды может из многих тысяч мышей оставить в живых всего несколько особей». С другой стороны, тёплая зима, или зима, наступающая постепенно, даёт им возможность размножаться в угрожающей пропорции, невзирая ни на каких врагов; так было в 1876 и 1877 годах [44]. Соперничество оказывается, таким образом, по отношению к мышам, совершенно ничтожным фактором в сравнении с погодой. Факты такого же рода даны тем же автором и относительно белок.

Что же касается птиц, то всем нам хорошо известно, как они страдают от внезапных перемен погоды. Мятели позднею весною так же гибельны для птиц в диких местах Англии (moors), как и в Сибири; и г. Диксону приходилось видеть красных тетеревов (Lagopus scoticus, — Red Grouse), доведённых исключительно суровыми зимними холодами до того, что они в больших количествах покидали дикие места, «и нам известны случаи, когда их ловили на улицах Шефильда. Продолжительная сырая погода, — прибавляет он, — почти так же гибельна для них».

С другой стороны, заразные болезни, которые посещают по временам большинство животных видов, уничтожают их в таких количествах, что потери часто не могут быть пополнены в течение многих лет, даже среди наиболее быстро размножающихся животных. Так, например, в сороковых годах суслики внезапно исчезли в окрестностях Сарепты, в юго-восточной России, вследствие какой-то эпидемии, и в течение многих лет в этой местности нельзя было встретить ни одного суслика. Прошло много лет, раньше чем они размножились по-прежнему [45].

Подобных фактов, из которых каждый уменьшает значение, придаваемое соперничеству и борьбе внутри вида, можно было бы привести множество (см. Приложение IX). Конечно, можно было бы ответить на них словами Дарвина, — что, тем не менее, каждое органическое существо «в какой-нибудь период своей жизни, в продолжение какого-нибудь времени года, в каждом поколении или по временам, должно бороться за существование и претерпевать великое истребление», и что лишь наиболее приспособленные переживают подобные периоды тяжёлой борьбы за существование. Но если бы эволюция животного мира была основана исключительно, или даже преимущественно, на переживании наиболее приспособленных в периоды бедствий; если бы естественный подбор был органичен в своём воздействии периодами исключительной засухи, или внезапных перемен температуры, или наводнений, — то регресс, а не прогресс был бы общим правилом в животном мире.

Те, кто переживает голод, или суровую эпидемию холеры, оспы или дифтерита, свирепствующую в таких размерах, которые наблюдаются в нецивилизованных странах, вовсе не являются ни наиболее сильными, ни наиболее здоровыми, ни наиболее разумными. Никакой прогресс не мог бы основаться на подобных переживаниях, — тем более что все пережившие обыкновенно выходят из испытания с подорванным здоровьем, подобно тем забайкальским лошадям, о которых мы упоминали выше, или экипажам арктических судов, или гарнизонам крепостей, вынужденным жить в течение нескольких месяцев на половинных рационах, и по прекращении осады выходящие с разбитым здоровьем и с проявляющейся впоследствии среди них склонностью к совершенно ненормальной смертности. Всё, что естественный подбор может сделать в периоды бедствий, сводится к сохранению особей, одарённых наибольшею выносливостью в перенесении всякого рода лишений. Такова и есть роль естественного подбора среди сибирских лошадей и рогатого скота. Они, действительно, отличаются выносливостью; они могут питаться, в случае необходимости, полярной берёзой; они могут противостоять холоду и голоду. Но зато сибирская лошадь может нести только половину того груза, который без напряжения несёт европейская лошадь; ни одна сибирская корова не даёт половины того количества молока, которое даёт джерсейская корова, и ни один туземец из диких стран не выдержит сравнения с европейцами. Такие туземцы могут легче выносить голод и холод, но их физические силы гораздо ниже сил хорошо питающегося европейца, а их умственный прогресс совершается с отчаянной медленностью. «Зло не может порождать добра», — как писал Чернышевский в замечательном очерке, посвящённом дарвинизму [46].

 

К счастью, состязание не составляет общего правила, ни для животного мира, ни для человечества. Оно ограничивается, среди животных, известными периодами, и естественный подбор находит лучшую почву для всей деятельности. Лучшие условия для прогрессивного подбора создаются устранением состязания путём взаимной помощи и взаимной поддержки [47]. В великой борьбе за существование — за наиболее возможную полноту и усиленность жизни при наименьшей ненужной растрате энергии — естественный подбор постоянно выискивает пути, именно с целью избежать, насколько возможно, состязания. Муравьи объединяются в гнёзда и племена; они делают запасы, воспитывают для своих нужд «коров» — и таким образом избегают состязания; и естественный подбор выбирает из всех муравьев те виды, которые лучше умеют избегать внутреннего состязания, с его неизбежными пагубными последствиями. Большинство наших птиц медленно перекочевывает к югу, по мере наступления зимы, или же они собираются бесчисленными сообществами и предпринимают далекие путешествия, — и таким образом избегают состязания. Многие грызуны впадают в спячку, когда наступает время возможного состязания, а другие породы грызунов запасаются на зиму пищей и живут сообща, обширными поселениями, дабы иметь необходимую защиту во время работы. Олени, когда олений мох засыхает внутри материка, переселяются по направлению к морю. Буйволы пересекают огромные материки ради изобилия пищи. А колонии бобров, когда они чересчур расплодятся на реке, разделяются на две части: старики уходят вниз по реке, а молодые идут вверх, для того чтобы избежать состязания. А если, наконец, животные не могут ни впасть в спячку, ни переселиться, ни сделать запасов пищи, ни сами выращивать потребную пищу, как это делают муравьи, — тогда они поступают, как синицы (прекрасное описание см. у Уоллэса, «Darwinism», гл. V), а именно: они переходят к новому роду пищи — и, таким образом, опять-таки избегают состязания (cм. Приложение X).

«Избегайте состязания! Оно всегда вредно для вида, и у вас имеется множество средств избежать его!» Таково стремление (тенденция) природы, не всегда ею осуществляемое, но всегда ей присущее. Таков лозунг, доносящийся до нас из кустарников, лесов, рек, океанов. «А потому, объединяйтесь — практикуйте взаимную помощь! Она представляет самое верное средство для обеспечения наибольшей безопасности, как для каждого в отдельности, так и для всех вместе; она является лучшей гарантией для существования и прогресса физического, умственного и нравственного».

Вот чему учит нас Природа; и этому её голосу вняли все те животные, которые достигли наивысшего положения в своих соответствующих классах. Этому же велению Природы подчинился и человек — самый первобытный человек, — и лишь вследствие этого он достиг того положения, которое мы занимаем теперь. В справедливости этого читатель убедится из последующих глав, посвящённых взаимной помощи в человеческих обществах.

 

Примечания

1. Н.А. Северцов: «Периодические явления в жизни зверей и птиц в Воронежской губернии. Москва, 1855, стр. 251.

2. Зейфферлиц, цитированный Брэмом, т. IV, ч. II, стр. 289–290.

3. «The Arctic Voyages of A.E. Nordenskjöld», Лондон, 1879 г., стр. 135. См. также описание островов св. Кильды Диксоном (цитируемое Seebohm’ом), а также, впрочем, описание любого Арктического путешествия.

4. Elliot Couёs, в «Bulletin U. S. Geol. Survey of Territories», IV, № 7. стр. 556, 579 etc. —Среди чаек (Larus argentatus) Полякову пришлось наблюдать на болотах Северной России, что места, где находятся гнёзда значительного количества этих птиц, всегда были охраняемы самцом, который предупреждал всю колонию о приближающейся опасности. В таком случае все птицы поднимались сразу и с большой энергией нападали на врага. Самки, у которых было 5–6 гнезд, рядом на каждом бугорке болота, держались известной очереди, когда оставляли гнёзда для поисков за пищей. Птенцы, совершенно беззащитные и легко могущие сделаться добычей хищных птиц, «никогда не оставлялись одни, без охраны» («Семейные обычаи у водяных птиц», в «Известиях Зоол. Отд. Спбургск. Общ. Естест.» дек. 17, 1874).

5. Брэм-отец, цитируемый у А. Брэма, IV, 34; любопытно, что между собою поползни менее общительны. См. также Whit, «Natural History of Selborne», письмо XI. На Оби, г. Дерюгин встречал поползней (Sitta uralensis) вместе с бродячими стаями гаичек (преимущественно Poecille cincta). Труды Спб. Общ. Ест., т. XXIX, вып. 2, 1898, с. 90.

6. Dr. Couёs, «Birds of Dakota and Montana», в Bulletin U. S. Survey of Territories, IV, № 7.

7. Нередко высказывалось предположение, что более крупные птицы, может быть, переносят на себе маленьких, при перелете над Средиземным морем; но факты подобного рода до сих пор остаются под сомнением. С другой стороны, вполне установлено, что некоторые более мелкие птицы пристают во время переселения к более крупным видам. Этот факт был наблюдаем неоднократно и ещё недавно был подтверждён Л. Вуксбаумом в Раунгейме. Он видел несколько партнй журавлей, с которыми в средине и по бокам их колонн: летели жаворонки. («Der Zoologische Garten». 1886, стр. 133). — См. Приложение V.

8. H. Seebohm и Ch. Dixon оба упоминают об этой привычке.

9. Этот факт хорошо известен всякому натуралисту, изучавшему жизнь природы. Относительно Англии некоторые примеры могут быть найдены в работе Charles Dixon, «Among the Birds in Northern Shires». Зяблики прилетают во время зимы большими стаями; около того же времени, т.е. в ноябре, прилетают стаи вьюнков; дрозды также посещают эти места «такими же большими обществами» и т. д.

10. Samuel W. Baker, «Wi1d Beasts» etc., vol. I, стр. 316.

11. C.G. Schillings. «With Flashlight and Riffle in Aequatorial East Africa». 1906.

12. Tschudi («Thierleben der Alpenwelt»); и John. Franklin («Vie des animaux»), цитируемый во франц. переводе Брэма, I, 620.

13. Tschudi, «Thierleben der Alpenwelt», стр. 404.

14. Houzeau, «Etudes», II, 463.

15. Об их охотничьих товариществах см. Sir E. Tennants. «Natural History of Ceylon», цитируемого Романесом в «Animal Intelligence», стр. 432.

16. См. письмо Эмиля Гютера в «Liebe» Бюхнера.

17. Относительно вискачи должно отметить тот очень интересный факт, что эти выско-общительные маленькие животные не только миролюбиво живут вместе в своих поселениях, но по ночам навещают целыми посёлками своих соседей. Общительность, таким образом, простирается на весь вид, а не только на данное сообщество или племя, как мы видим у муравьёв. Когда фермер разоряет нору вискач, погребая её обитателей под кучей земли, другие вискачи, по словам Hudson’а, приходят из довольно отдалённых местностей, чтобы откопать этих заживо погребённых» («A Naturalist in La Plata», 1892, стр. 311). Этот общеизвестный в Ла-Плате факт был проверен самим автором.

18. «Handbuch für Jäger und Jägdberechtigte», цитируемый Брэмом, II, 223.

19. Buffon. «Histoire Naturelle».

20. Это прекрасно видно из очерков Шиллингса в указанной выше книге.

21. Относительно семейства лошадей следует отметить, что квагга-зебра, которая никогда не сходится с dauw-зеброю, тем не менее живёт в прекрасных отношениях, не только с страусами, которые превосходно исполняют обязанности часовых, но также с газелями, некоторыми видами антилоп и гну. В данном случае мы имеем образчик взаимного нерасположения между кваггою и dauw, которое нельзя объяснить соревнованием из-за пищи. Уже тот факт, что квагга живет вместе со жвачными, питающимися той же травой, как и она, исключает подобную гипотезу, и мы должны искать объяснения в несходстве характера, как и в отношениях зайца к кролику. См. между прочим, Clive Philipps-Wolley, «Big Game Shooting» (Badmington Library), которая содержит превосходные примеры сожительства различных видов в Восточной Африке.

22. Много таких данных привёл Брэм, на основании наблюдений лучших натуралистов.

23. Сопровождавший нас охотник-тунгуз собирался жениться и потому старался собрать как можно больше шкур косуль, для чего он целые дни рыскал верхом по склонам холмов, в поисках за оленями, пока наш караван двигался по дну долины. Несмотря на это, за весь день ему часто не удавалось убить даже одну косулю, а он был прекрасным охотником.

24. Согласно Samuel W. Baker’у, слоны иногда объединяются в группы более обширные, чем «сложные семейства». «Я часто наблюдал, — говорит он, в той части Цейлона, которая известна под именем „страны парков“, следы многочисленных слонов; очевидно, это были довольно большие стада, собравшиеся вместе для общего отступления из местности, которую они сочли небезопасной» («Wild Beasts and their Ways», т. I, стр. 102).

25. Домашние свиньи, когда на них нападают волки, поступают таким же образом, говорит Hudson в указанном уже сочинении.

26. Рассказ Форбза воспроизведён вполне в книге Романэса, «Animal Intelligence», стр. 472. Есть и в русском переводе.

27. Brehm, I. 82 — Дарвин, «Происхождение Человека», глава III. — Экспедиции Козлова (1899–1901) также пришлось выдержать подобную схватку в Северном Тибете.

28. Тем более было странно читать в вышеупомянутой статье Гёкcли следующий парафраз общеизвестной фразы Руссо: «Первый человек, заменивший взаимным договором взаимную войну — каковы бы ни были мотивы, принудившие его сделать этот шаг, — «создал общество» («Nineteenth Century», февр. 1888, стр. 165. Общество не было создано человеком; оно предшествовало человеку.

29. Такие монографии, как глава «Музыка и пляска в природе» (в Hudson, «Naturalist on the La Plata») и Carl Gross, «Play of Animals», уже до некоторой степени осветили вопрос об этом инстинкте, имеющем абсолютную всеобщность в природе.

30. Не только очень многие виды птиц имеют привычку собираться вместе — во многих случаях всегда на одном и том же месте — для всякого рода забав и танцев, но, как писал W.H. Hudson, почти все млекопитающие и птицы («может быть в действительности все без исключения») часто предаются более или менее регулярным или определённым играм, молчаливым или сопровождаемым звуками, или же исключительно звуковым» (стр. 264).

31. Эта австралийская птица, сродная нашей иволге и называемая англичанами Satin Bower bird, строит себе, вместо гнезда, беседку (bower) из ветвей, с колыбелькою, украшенной всевозможными яркими предметами: перьями попугаев, ракушками и т.д. Латинское название атласной птицы: Ptilonorhynchus holosericeus.

32. О хорах обезьян см. у Брэма, т. I.

33. Haygarth, «Bush Life in Australia», стр. 58. — то же относилось и до буйволов.

34. Приведу лишь несколько примеров: раненый барсук был унесён другим барсуком, внезапно явившимся на помощь; наблюдали крыс, которые кормили двух слепых товарищей («Seelenleben der Thiere», стр. 64, seq.). Брэму самому удалось видеть двух ворон, кормивших в дупле дерева третью ворону, которая была ранена, и её раны были нанесены несколькими неделями раньше («Hausfreund», 1874, 715; Büchner «Liebe»). Blyth видел индийских ворон, которые кормили двух или трёх слепых товарок, и т.д.

35. J.C. Wood, «Man and Beast», стр. 344. Вуд был натуралист, которого популярные книги пользуются в Англии широкою и вполне заслуженною известностью.

36. L.H. Morgan, «The American Beaver», 1868, стр. 272; Дарвин, «Происхождение Человека», гл. IV.

37. Более подробно я его разбираю в книге, приготовляемой к печати, о причинах изменчивости видов, уже печатавшейся статьями в журнале «Nineteenth Century».

38. Дарвин употребляет слово competition, которое по-французски приходится переводить слово compétition, а по-русски, большею частью, переводится соревнованием или соперничеством. В данном случае слово состязание лучше, мне кажется, передает дарвиновское competition.

39. Один вид ласточек, как утверждают, вызвал уменьшение численности одного другого вида ласточек в Северной Америке; недавнее увеличение в Шотландии числа дроздов, больших рябинников (Т. viscivorus), повело к уменьшению числа певчих дроздов; бурая крыса заняла место чёрной крысы в Европе; в России маленькие тараканы везде вытеснили своих более крупных сородичей; и в Австралии привозные ульевые пчёлы быстро истребляют туземных, маленьких, безжалых пчел. Два другие случая, но относящиеся уже к прирученным животным, упомянуты в предшествующем параграфе. Приводя те же факты, А.Р. Уоллэс замечает в сноске, по поводу Шотландских дроздов: «Проф. А. Ньютон, однако, сообщает мне, что эти виды не сталкиваются между собой таким образом, как сказано» («Darwinism», стр. 34). Что же касается до бурой крысы, то известно, что, вследствие её земноводных привычек, она обыкновенно водится в низко лежащих помещениях человеческих жилищ (в подвалах, водосточных трубах и т. п.), а также на берегах каналов и рек; она пускается в отдаленные переселения, собираясь для этого бесчисленными стадами. Черная же крыса, напротив, предпочитает помещаться в самих людских жилищах, под полами, а также в конюшнях и амбарах. Она, таким образом, подвергается в гораздо большей степени истреблению человеком; и поэтому нельзя утверждать, с какой бы то ни было степенью уверенности, чтобы чёрная крыса истреблялась, или вытеснялась, путём лишения пищи бурою крысою, а не изводилась человеком.

40. «Можно было бы, однако, заметить, — писал он в «Происхождении Видов» (начало VI-й главы), — что там, где несколько близко-сродных видов живут на той же самой территории, мы необходимо должны были бы находить теперь многие промежуточные формы… По моей теории, эти сродные виды произошли от общего прародителя; и во время процесса их видоизменения, каждый приспособился к условиям жизни в своей области, и заместил и истребил первоначальную прародительскую форму, равно как и все промежуточные формы между своими прежним и теперешним состоянием» (стр. 134 6-го англ. изд.). См. также стр. 137 и 296 (весь параграф о «вымирании»).

41. Согласно исследованиям г-жи Марии Павловой, которая специально изучала этот предмет, ранние предки теперешней лошади переселились из Азии в Африку, оставались там некоторое время, и возвратились опять назад в Азию. Будет ли это двойное переселение подтверждено, или не будет, — во всяком случае остаётся вне всякого сомнения факт прежнего распространения предков нашей лошади но Азии, Африке и Америке.

42. «The Naturalist on the River Amazons» («Натуралист на Амазонке»), том II, стр. 85, 95 англ. издания. То же самое я видел однажды на южном берегу Англии, о чём сообщил тогда в газету «Nature», и вообще такое явление довольно обыкновенно.

43. Dr. B. Altum, «Waldbeschädigungen durch Thiere und Gegenmittel» (Berlin, 1880, стр. 207 и след.).

44. Dr. B. Altum, то же сочинение, стр. 13 и 187.

45. А. Беккер, в «Bulletin de la Société des Naturalistes de Moscou», 1889, стр. 625.

46. «Русская Мысль», № 9, 1888. «Происхождение теории благотворности борьбы за жизнь» Старого Трансформиста.

47. «Один из самых обычных способов, которыми действует естественный подбор, — говорит Дарвин, — это приспособление некоторых особей данного вида к несколько различному образу жизни, вследствие чего они могут захватить ещё не захваченные места в природе» (Происхождение Видов, гл. IV) — другими словами — избегнуть состязания.


Глава I Оглавление Глава III

 


Источник  http://oldcancer.narod.ru/anarchism/PAK-Mutaid2.htm