П.А. Кропоткин. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса.
М.: Голос труда, 1922.


 

ГЛАВА IV.
Взаимная помощь среди варваров

Великие переселения. — Возникшая необходимость новой организации. — Деревенская община. — Общинная работа. — Судебная процедура. — Междуродовое право. — Пояснения, заимствованные из теперешней жизни. — Буряты. — Кабилы. — Кавказские горцы. — Африканские племена.

Изучая первобытных людей, нельзя не удивляться развитию общительности, которую человечество проявило с самых первых шагов своей жизни. Следы человеческих обществ были найдены в остатках каменного века, как позднейшего, так и древнейшего; а когда мы начинаем изучать современных дикарей, образ жизни которых не отличается от образа жизни человека, в позднейшем каменном веке (неолитическом периоде), мы находим, что эти дикари связаны между собой чрезвычайно древнею родовою организацией, которая дает им возможность объединять свои слабые индивидуальные силы, наслаждаться жизнью сообща и подвигаться вперёд в своем развитии. Человек, таким образом, не представляет исключения в природе. Он также подчинен великому началу взаимной помощи, которая обеспечивает наилучшие шансы выживания только тем, кто оказывает друг другу наибольшую поддержку в борьбе за существование. Таковы были заключения, к которым мы пришли в предыдущей главе.

Как только, однако, мы переходим к более высокой ступени развития и обращаемся к истории, которая уже может рассказать нам кое-что об этой ступени, мы бываем поражены борьбой и столкновениями, которые раскрывает нам эта история. Старые узы, по-видимому, совершенно порваны. Племена воюют с племенами, одни роды с другими, отдельные личности между собой; и из этой схватки враждебных сил человечество выходит разделённым на касты, порабощенное деспотами и распавшееся на отдельные государства, которые всегда готовы вступить в войну одно против другого. И вот, перелистывая такую историю человечества, философ-пессимист с торжеством приходит к заключению, что война и угнетение являются истинной сущностью человеческой природы; что войнолюбивые и хищнические инстинкты человека могут быть, в известных пределах, обузданы только какою-нибудь могучею властью, которая путём силы водворила бы мир, и таким образом дала бы возможность немногим благородным людям подготовлять лучшую жизнь для человечества в грядущие времена!

А между тем, стоит только подвергнуть повседневную жизнь человека в течение исторического периода рассмотрению более тщательному, как это и было сделано за последнее время многими серьёзными исследователями человеческих учреждений, — и жизнь эта немедленно получает совсем иную окраску. Оставляя в стороне предвзятые идеи большинства историков и их видимое пристрастие к драматическим сторонам человеческой жизни, мы видим, что самые документы, которыми они обыкновенно пользуются, по существу таковы, что в них преувеличивается та часть человеческой жизни, которая отдавалась на борьбу, и совершенно не даётся должной оценки мирной работе человечества. Ясные и солнечные дни теряются из виду, ради описания бурь и землетрясений.

Даже в наше время, громоздкие летописи, которые мы припасаем для будущего историка в наших газетах, наших судах, наших правительственных учреждениях и даже в наших романах, повестях, драмах и поэзии, страдают той же односторонностью. Они передадут потомству самые подробные описания каждой войны, каждого сражения и схватки, каждого спора и акта насилия; они сохраняют эпизоды всякого рода личных страданий; но в них едва ли сохранятся отчётливые следы бесчисленных актов взаимной поддержки и самопожертвования, которые каждый из нас знает из личного опыта; в них почти не обращается внимания на то, что составляет истинную сущность нашей повседневной жизни — наши общественные инстинкты и нравы. Неудивительно, поэтому, если летописи прошлых времён оказались такими несовершенными. Летописцы древности неизменно заносили в свои сказания все мелкие войны и всякого рода бедствия, постигавшие их современников; но они не обращали никакого внимания на жизнь народных масс, хотя именно массы занимались больше всего мирным трудом, в то время как немногие предавались возбуждениям борьбы. Эпические поэмы, надписи на памятниках, мирные договоры, — словом, почти все исторические документы носят тот же характер: они имеют дело с нарушениями мира, а не с самим миром. Вследствие этого, даже те историки, которые приступали к изучению прошлого с наилучшими намерениями, бессознательно рисовали изуродованное изображение того времени, которое они стремились изобразить; и для того, чтобы восстановить действительное отношение между борьбой и единением, какое существовало в жизни, мы должны теперь заняться разбором мелких фактов и бледных указаний, случайно сохранившихся в памятниках прошлого, и объяснить их с помощью сравнительной этнологии. После того, как мы столько наслышались о том, что разделяло людей, — мы должны воссоздать, камень за камнем, те общественные учреждения, которые соединяли их.

Вероятно, уже недалеко то время, когда всю историю человечества придётся написать сызнова, в новом направлении, принимая в расчёт оба сейчас указанные течения человеческой жизни и оценивая роль, которую каждое из них сыграло в развитии человечества. Но, пока это ещё но сделано, мы уже можем воспользоваться громадною подготовительною работою, выполненною в последние годы и уже дающею возможность восстановить, хотя в общих чертах, второе течение, долго остававшееся в пренебрежении. Из тех периодов истории, которые изучены лучше других, мы можем уже набросать несколько картин жизни народных масс и показать в них, какую роль, в течение этих периодов, играла взаимная помощь. Замечу, что краткости ради, мы не обязаны непременно начинать с египетской, или даже греческой и римской истории, потому что в действительности эволюция человечества не имела характера неразрывной цепи событий. Несколько раз случалось так, что цивилизация обрывалась в данной местности, у данной расы, и начиналась снова в ином месте, среди иных рас. Но каждое её новое возникновение начиналось всегда с того же родового быта, который мы видели сейчас у дикарей. Так что, если взять последнее возникновение нашей теперешней цивилизации, — с того времени, когда она началась заново, в первых столетиях нынешней эры, среди тех народов, которых римляне называли «варварами», — мы будем иметь полную гамму эволюции, начиная с родового быта, и кончая учреждениями нашего времени. Этим картинам и будут посвящены последующие страницы.

 

Учёные еще не согласились между собою насчёт тех причин, которые около двух тысяч лет тому назад двинули целые народы из Азии в Европу и вызвали великие переселения варваров, положившие конец Западно-Римской империи. Географу, однако, естественно представляется одна возможная причина, когда он созерцает развалины некогда густо населенных городов в теперешних пустынях Средней Азии или же исследует старые русла рек, ныне исчезнувших, и остатки озер, некогда громадных, которые ныне свелись чуть не до размеров небольших прудов. Причина эта — высыхание: совсем недавнее высыхание, продолжающееся и поныне, с быстротой, которую мы раньше считали невозможным допустить [1]. С подобным явлением человек не мог бороться. Когда обитатели северо-западной Монголии и восточного Туркестана увидели, что вода уходит от них, им не оставалось другого выхода, как спуститься вдоль широких долин, ведущих к низменностям, и теснить на запад обитателей этих низменностей [2]. Племя за племенем таким образом вытеснялось в Европу, вынуждая другие племена двигаться и передвигаться в течение целого ряда столетий на запад, или же обратно на восток, в поисках за новыми, более или менее постоянными местами жительства. Расы смешивались с расами во время этих переселений, аборигены — с пришельцами, арийцы — с урало-алтайцами; и ничего не было бы удивительного, если бы общественные учреждения, которые объединяли их у себя на родине, совершенно рухнули во время этого наслоения различных рас друг на друга, совершавшегося тогда в Европе и Азии.

Но эти учреждения не были разрушены: они только подверглись такому видоизменению, какого требовали условия жизни.

Общественная организации тевтонцев, кельтов, скандинавов, славян и других народов, когда они впервые пришли в соприкосновение с римлянами, находилась в переходном состоянии. Их родовые союзы, основанные на действительной, или же на предполагаемой общности происхождения, служили для объединения их в течение многих тысячелетий. Но подобные союзы отвечали своей цели только до тех пор, пока в пределах самого рода не появлялось отдельных семейств. Однако же, в силу указанных выше причин, отдельные патриархальные семьи медленно, но неудержимо создавались среди родового быта; и их появление, в конце концов, очевидно вело к индивидуальному накоплению богатств и власти, к их наследственной передаче в семье и к разложению рода. Частые переселения и сопровождавшие их войны могли только ускорить распадение родов на отдельные семьи, а рассеивание племен во время переселений и их смешение с чужеземцами представляли как раз те условия, которыми облегчалось распадение прежних союзов, основанных на узах родства. Варварам, — т.е. тем племенам, которых римляне называли «варварами», и которых, следуя классификации Моргана, я буду называть тем же именем, в отличие от более первобытных племен, т.н. «дикарей», — предстояло, таким образом, одно из двух: либо дать своим родам разбиться на слабо связанные между собою группы семейств, из которых наиболее богатые семьи (в особенности те, у которых богатство соединялось с функциями жреца, или с военной славой) захватили бы власть над остальными: или же — отыскать какую-нибудь новую форму общественного строя, основанного на каком-нибудь новом начале.

Многие племена были не в силах сопротивляться раздроблению: они рассеялись и были потеряны для истории. Но более энергичные племена не распались: они вышли из испытания, выработавши новый общественный строй, — деревенскую общину, — которая и продолжала объединять их в течение следующих пятнадцати, или даже более веков. У них выработалось представление об общей территории, о земле, приобретённой ими и защищаемой их общими усилиями, и это представление заступило место угасавшего уже представления об общем происхождении. Их боги постепенно потеряли свой характер предков и получили новый — местный, земельный характер. Они становились божествами, или впоследствии святыми, данной местности.

«Земля» отождествлялась с обитателями. Вместо прежних союзов по крови вырастали земельные союзы, и этот новый строй, очевидно, представлял много удобства при данных условиях. Он признавал независимость семьи и даже усиливал эту независимость, так как деревенская община отказывалась от всяких прав на вмешательство в то, что происходило внутри самой семьи; он давал также гораздо больше свободы личному почину; он не был по существу враждебен союзам между людьми различного происхождения, а между тем он поддерживал необходимую связь в действиях и в мыслях общинников; и, наконец, он был достаточно силён, чтобы противостоять властолюбивым наклонностям меньшинства, слагавшегося из колдунов, жрецов и профессиональных или прославившихся воинов, стремившихся к захвату власти. Вследствие этого, новый строй стал первичной клеточкой всей будущей общественной жизни, и у многих народов деревенская община сохранила этот характер вплоть до настоящего времени.

Теперь уже известно — и едва ли кем-либо оспаривается, — что деревенская община вовсе не была отличительной чертой славян или древних германцев. Она была распространена в Англии, как в саксонский, так и в норманнский периоды, и удерживалась местами вплоть до девятнадцатого века [3]: она же являлась основой общественной организации древней Шотландии, древней Ирландии и древнего Уэльса. Во Франции, общинное владение и общинный передел пахотной земли деревенским мирским сходом держались, начиная с первых столетий нашей эры, до времен Тюрго, нашедшего мирские сходы «чересчур шумными», а потому и начавшего уничтожать их. В Италии, община пережила римское владычество и возродилась после падения римской империи. Она являлась общим правилом среди скандинавов, славян, финнов (в pittäyä, и вероятно, в kihlakunta), у куров и ливов. Деревенская община в Индии — в прошлом и в настоящем, арийская и не арийская, — хорошо известна, благодаря сделавшим эпоху в этой области трудам сэра Генри Мэна; а Эльфинстон описал её у афганцев. Мы находим её также в монгольском «улусе», в кабильском thaddart’e, в яванской dessa, в малайской kota или tofа и, под разнообразными наименованиями, в Абиссинии, в Судане, во внутренней Африке, у туземных племен обеих Америк и у всех мелких и крупных племён на островах Тихого океана. Одним словом, мы не знаем ни одной человеческой расы, ни одного народа, которые не прошли бы в известном периоде через деревенскую общину. Уже один этот факт опровергает теорию, в силу которой деревенскую общину в Европе старались представить порождением крепостного права. Она сложилась гораздо ранее крепостного права, и даже крепостная зависимость не смогла разбить её. Она представляет всеобщую ступень развития человеческого рода, естественное перерождение родовой организации, — по крайней мере, у всех тех племен, которые играли, или до настоящего времени играют, какую-нибудь роль в истории [4].

Деревенская община представляла собою естественно выросшее учреждение, а потому полного однообразия в её построении не могло быть. Вообще говоря, она являлась союзом семей, считавших себя происходящими от одного общего корня и владевших сообща известной землёй. Но у некоторых племён, при известных обстоятельствах, семьи чрезвычайно разрастались, прежде чем от них почковались новые семьи; в таких случаях, пять, шесть или семь поколений продолжали жить под одной кровлей или внутри одной загороди, владея сообща хозяйством и скотом и собираясь для еды перед общим очагом. Тогда слагалось то, что известно в этнологии под именем «неделёной семьи» или «неделёного домохозяйства», какие мы до сих пор встречаем по всему Китаю, в Индии, в южно-славянской «задруге» и случайно находим в Африке, в Америке, Дании, Северной России, в Сибири («семейские») и Западной Франции [5]. У других племён, или же при других обстоятельствах, которые ещё в точности не определены, семьи не достигли таких больших размеров; внуки, а иногда и сыновья, выходили из домохозяйства тотчас по вступлении в брак, и каждый из них клал начало своей собственной ячейке. Но как делёные, так и неделёные семьи, как те, которые селились вместе, так и те, которые селились врозь, по лесам, все они соединялись в деревенские общины. Несколько деревень соединялись в роды, или племена, а несколько родов соединялись в союзы, или конфедерации. Таков был общественный строй, который развился среди так называемых «варваров», когда они начали оседать на более или менее постоянное жительство в Европе. Нужно помнить, однако, что слова «варвары» и «варварский период» употребляются здесь, вслед за Морганом и другими антропологами — исследователями жизни человеческих обществ — исключительно для обозначения периода деревенской общины, следовавшего за родовымбытом — до образования современных государств.

 

Долгая эволюция потребовалась на то, чтобы род стал признавать отдельное существование в нём патриархальной семьи, живущей в отдельной хижине; но, даже поен; такого признания, род, всё-таки, вообще говоря, ещё не признавал личного наследования собственности. При родовом строе, те немногие вещи, которые могли принадлежать отдельной личности, уничтожались на его могиле, или погребались вместе с ним. Деревенская же община, напротив того, вполне признала частное накопление богатства в пределах семьи и наследственную его передачу. Но богатство понималось исключительно в форме движимого имущества, включая сюда скот, орудия и посуду, оружие и жилой дом, который, «подобно всем вещам, могущим быть уничтоженными огнём», причислялся к той же категории [6]. Что же касается до частной поземельной собственности, то деревенская община не признавала, и не могла признать ничего подобного и, говоря вообще, не признаёт такого рода собственности и по настоящее время. Земля была общей собственностью всего рода или целого племени, и сама деревенская община владела своею частью родовой территории лишь до тех пор, пока род или племя — точных границ здесь нельзя установить — не находил нужным нового распределения деревенских участков.

Так как расчистка земли из-под леса и распашка целины в большинстве случаев производились целыми общинами, или, по крайней мере, объединённым трудом нескольких семей, — всегда с разрешения общины, — то вновь очищенные участки оставались за каждой семьей на четыре, на двенадцать, на двадцать лет, после чего они уже рассматривались как части пахотной земли, принадлежащей всей общине. Частная собственность, или «вечное» владение землёю, были так же несовместимы с основными понятиями и религиозными представлениями деревенской общины, как ранее они были несовместимы с понятиями родового быта; так что потребовалось продолжительное влияние римского права и христианской церкви, — которая вскоре восприняла законы языческого Рима, чтобы освоить варваров с возможностью частной земельной собственности [7]. Но даже тогда, когда частная собственность или владение на неопределённое время было признано, собственник отдельного участка оставался в то же время совладельцем общинных пустошей, лесов и пастбищ. Мало того, мы постоянно видим, в особенности в истории России, что когда несколько семейств, действуя совершенно порознь, завладели какой-нибудь землёй, принадлежавшей племенам, на которых они смотрели как на чужаков, семьи захватчиков вскоре объединялись между собой и образовывали деревенскую общину, которая в третьем или четвертом поколении уже верила в общность своего происхождения. Сибирь по сию пору полна таких примеров.

 

Целый ряд учреждений, отчасти унаследованных от родового периода, начал теперь вырабатываться на этой основе общинного владения землей, и продолжал вырабатываться за те долгие ряды столетий, которые потребовались, чтобы подчинить общинников власти государств, организованных по римскому или византийскому образцу. Деревенская община была не только союзом для обеспечения каждому справедливой доли в пользовании общинно. землёю; она была также союзом для общей обработки земли, для взаимной поддержки во всевозможных формах, для защиты от насилия и для дальнейшего развития знаний, национальных уз и нравственных понятий; причём каждое изменение в юридических, военных, образовательных или экономических правах общины решалось всеми — на мирском сходе деревни, на родовом вече, или на вече конфедерации родов и общин. Община, будучи продолжением рода, унаследовала все его функции. Она представляла universitas, — «мир» в себе самой.

Охота сообща, рыбная ловля сообща, и общественная обработка насаждений фруктовых деревьев были общим правилом при старых родовых порядках. Общественная обработка полей стала таким же правилом в деревенских общинах варваров. Правда, что прямых свидетельств в этом направлении мы имеем очень мало, и что в древней литературе мы находим всего несколько фраз у Диодора и у Юлия Цезаря, относящихся к  обитателям Липарских островов, одному из кельто-иберийских племён, и к свесам. Но за то нет недостатка в фактах, доказывающих, что общинная обработка земли практиковалась у некоторых германских племён, у франков и у древних шотландцев, ирландцев и валллийцев (Welsh) [8]. Что же касается до позднейших пережитков общественной обработки, то они — просто бесчисленны. Даже в, совершенно романизированной Франции общинная пахота была обычным явлением всего каких-нибудь двадцать пять лет тому назад в Морбигане (Бретань) [9]. Старинный Уэльский cyvar, или сборный плуг, мы находим, напр., на Кавказе, а общинная обработка земли, отведённой в пользование сельского святилища, представляет обычное явление у кавказских племён, наименее затронутых цивилизацией [10]; подобные же факты постоянно встречаются среди русских крестьян. Кроме того, хорошо известно, что многие племена Бразилии, центральной Америки и Мексики обрабатывали свои поля сообща, и что тот же обычай широко распространён по сию пору среди малайцев, в Новой Каледонии, у некоторых негритянских племён и т.д. [11] Короче говоря, общинная обработка земли представляет такое обычное явление у многих арийских, урало-алтайских, монгольских, негритянских, краснокожих индейских, малайских и меланезийских племён, что мы должны смотреть на неё, как на всеобщую — хотя и не единственно возможную — форму первобытного земледелия [12].

Нужно помнить, однако, что общинная обработка земли ещё не влечет за собою необходимо общинного потребления. Уже в родовом быте мы часто видим, что, когда лодки, нагруженные фруктами или рыбой, возвращаются в деревню, то привезённая в них пища разделяется между отдельными хижинами и «длинными домами» (в которых помещаются или несколько семейств, или молодежь), причём пища приготовляется отдельно у каждого отдельного очага. Обычай садиться за трапезу в более узком кругу родственников или сотоварищей, таким образом, проявляется уже в раннем периоде родовой жизни. В деревенской общине он становится правилом.

Даже пищевые продукты, выращенные сообща, обыкновенно делились между домохозяевами, после того, как часть их была отложена в запас для общинного пользования. Впрочем, традиция общественных пиров благочестиво сохранялась. При всяком удобном случае, как напр., в дни, посвящённые поминовению предков, во время религиозных празднеств, при начале и по окончании полевых работ, а также по поводу таких событий, как рождение детей, свадьбы и похороны, община собиралась на общественный пир. Даже в настоящее время, в Англии, мы находим пережиток этого обычая, хорошо известный под именем «после-жатвенной вечери» (harvest supper): он удержался дольше всех таких обычаев.

Даже долгое время после того, как поля перестали обрабатываться сообща всею общиной, мы видим, что некоторые земледельческие работы продолжают выполняться миром. Некоторая часть общинной земли до сих пор во многих местах обрабатывается сообща, в целях помощи неимущим, а также для образования общинных запасов, или же для употребления продуктов подобного труда во время религиозных празднеств. Ирригационные каналы и арыки роются и чинятся сообща. Общинные луга косятся миром; и одно из самых вдохновляющих зрелищ представляет русская деревенская община во время такого покоса, когда мужчины соперничают друг с другом в широте размаха косы и быстроте косьбы, а женщины ворошат скошенную траву и собирают её в копны; мы видим здесь, чем мог бы быть, и чем должен был бы быть людской труд. Сено, в таких случаях, делится между отдельными домохозяевами, и очевидно, что никто не имеет права брать сено из стога у своего соседа, без разрешения; но ограничение этого общего правила, встречаемое у осетин на Кавказе, очень поучительно: как только начнёт куковать кукушка, возвещая в наступлении весны, которая вскоре оденет все луга травой, каждый получает право брать из соседского стога, сколько ему нужно сена для прокормления своего скота [13]. Таким образом, снова утверждаются древние общинные права, как бы для того, чтобы доказать, насколько неограниченный индивидуализм противоречит человеческой природе.

Когда европеец-путешественник высаживается на каком-нибудь островке Тихого океана и, увидав вдали группу пальмовых деревьев, направляется к ней, его обыкновенно поражает открытие, что маленькие деревушки туземцев соединены между собой дорогами, которые вымощены крупными камнями и вполне удобны для босоногих туземцев, — во многих отношениях они напоминают «старые дороги» в швейцарских горах. Подобные дороги были проложены «варварами» по всей Европе, и надо постранствовать по диким, мало населенным странам, лежащим вдали от главных линий международных сообщений, чтобы понять размеры той колоссальной работы, которую выполнили варварские общины, чтобы победить дикость необозримых лесных и болотистых пространств, какие представляла из себя Европа около двух тысяч лет тому назад. Отдельные семьи, слабые и без нужных орудий, никогда не смогли бы победить дикую тайгу. Лес и болота победили бы их. Одни только деревенские общины, работая сообща, могли осилить эти дикие леса, эти засасывающие трясины и безграничные степи.

Тропы и гати, паромы и лёгкие мосты, которые зимой снимались и строились снова после весеннего половодья, окопы и частоколы, которыми обносились деревни, земляные крепостцы, небольшие башни и вышки, которыми бывала усыпана территория — всё это было делом рук деревенских общин. А когда община разрасталась, начинался процесс её почкования. На некотором расстоянии от первой вырастала новая община, и таким образом шаг за шагом леса и степи подпадали под власть человека. Весь процесс созидания европейских наций был в сущности плодом такого почкования деревенских общин. Даже в настоящее время, русские крестьяне, если только они не совсем задавлены нуждой, переселяются общинами, миром поднимают целину и миром же сообща роют себе землянки, а потом строят дома, когда селятся в бассейне Амура или же в Канаде. Даже англичане, в начале колонизации Америки, возвращались к старой системе: они селились и жили общинами [14].

Деревенская община была тогда главным оружием в тяжёлой борьбе с враждебной природой. Она также являлась связью, которую крестьяне противопоставляли угнетению со стороны наиболее ловких и сильных, стремившихся усилить свою власть в те тревожные времена. Воображаемый «варвар» — человек, сражающийся и убивающий людей из-за пустяков, так же мало существовал в действительности, как и «кровожадный дикарь» наших книжников.

Варвар-общинник, напротив того, в своей жизни подчинялся целому сложному ряду учреждений, проникнутых внимательным отношением к тому, что может быть полезным или же пагубным для его племени или конфедерации; причём установления этого рода благоговейно передавались из поколения в поколение в стихах и песнях, в пословицах и трёхстишиях (триадах), в изречениях и наставлениях.

Чем более мы изучаем этот период, тем более убеждаемся мы в тесноте уз, связывавших людей в их общинах. Всякая ссора, возникавшая между двумя односельчанами, рассматривалась, как дело, касающееся всей общины — даже оскорбительные слова, которые вырывались во время ссоры, рассматривались, как оскорбление общины и её предков. Подобные оскорбления надо было окупить извинениями и лёгкою пенею в пользу обиженного и в пользу общины [15]. Если же ссора заканчивалась дракой и ранами, то человек, присутствовавший при этом и не вмешавшийся для прекращения ссоры, рассматривался, как если бы он сам нанёс причинённые раны [16].

Юридическая процедура была проникнута тем же духом. Каждый спор, прежде всего, отдавался на рассмотрение посредников, или третейских судей, и в большинстве случаев разрешался ими, так как третейский суд играл чрезвычайно важную роль в варварском обществе. Но если дело было слишком серьёзно и не могло быть разрешено посредниками, оно отдавалось на обсуждение мирского схода, который был обязан «найти приговор», и произносил его всегда в условной форме: т.е. «обидчик должен выплатить такое-то возмездие обиженному, если обида будет доказана», обида же доказывалась, или отрицалась, шестью или двенадцатью лицами, которые подтверждали или отрицали факт обиды под присягою; к Божьему суду прибегали только в том случае, если оказывалось противоречие между двумя составами соприcягателей обеих тяжущихся сторон. Подобная процедура, остававшаяся в силе более чем две тысячи лет, достаточно говорит сама за себя; она показывает, насколько тесны были узы, связывавшие между собой всех членов общины.

При этом не мешает помнить, что, кроме своего нравственного авторитета, мирской сход не имел никакой другой силы, чтобы привести свой приговор в исполнение. Единственной возможной угрозой непокорному было бы объявление его изгоем, находящимся вне закона; но даже и эта угроза была обоюдоострым оружием. Человек, недовольный решением мирского схода, мог заявить, что он выходит из своего рода и присоединяется к другому роду, — а это была ужасная угроза, так как, по общему убеждению, она непременно навлекала всевозможные несчастия на род, который мог совершить несправедливость по отношению к одному из своих сочленов [17]. Сопротивление справедливому решению, основанному на обычном праве, было просто «невообразимо», по очень удачному выражению Генри Мэна, так как «закон, нравственность и факт представляли в те времена нечто нераздельное» [18]. Нравственный авторитет общины был настолько велик, что даже в гораздо более позднюю пору, когда деревенские общины подпали уже в подчинение феодальным владельцам, они тем не менее удерживали за собой юридическую власть; они только предоставляли владельцу, или его представителю, «находить вышеупомянутые условные приговоры, в согласии с обычным правом, которое он клялся сохранять в чистоте; причём ему предоставлялось взимать в свою пользу ту пеню (fred), которая прежде взыскивалась в пользу общины [19]. Но в течение долгого времени сам феодальный владелец, если он являлся совладельцем общинных пустошей и выгонов, подчинялся в общинных делах решениям общины. Принадлежал ли он к дворянству или к духовенству, он обязан был подчиняться решению мирского схода — «Wer daselbst Wasser, und Weid genusst, muss gehorsam sein» — «кто пользуется здесь правом на воду и пастбища, тот должен повиноваться», — говорит одно старинное изречение. Даже когда крестьяне стали рабами феодальных владельцев, — последние обязаны были являться на мирской сход, если сход вызывал их [20].

 

В своих представлениях о правосудии варвары очевидно недалеко ушли от дикарей. Они также считали, что всякое убийство должно повлечь за собой смерть убийцы; что нанесение раны должно быть наказано нанесением точь-в-точь такой же раны, и что обиженная семья обязана сама исполнить приговор, произнесённый в силу обычного права, т.е. убить убийцу, или одного из его сородичей, или же нанести известного рода рану обидчику, или одному из его ближних. Это было для них священной обязанностью, долгом по отношению к предкам, который должен быть выполнен вполне открыто, а никоим образом втайне, и получить возможно широкую огласку. Поэтому, самые вдохновенные места саг и всех вообще произведений эпической поэзии того времени посвящены прославлению того, что тогда считалось правосудием, т.е. родовой мести. Сами боги присоединялись в таких случаях к смертным и помогали им.

Впрочем, преобладающей чертой правосудия варваров является уже, с одной стороны, стремление ограничить количество лиц, которые могут быть вовлечены в войну двух родов из-за кровавой мести, а с другой стороны, — стремление устранить зверскую идею о необходимости отплачивать кровью за кровь и ранами за раны, и желание установитъ систему вознаграждений обиженному за обиды. Своды «варварских» законов, которые представляли собрания постановлений обычного права, записанных для руководства судей — «сначала допускали, затем поощряли и, наконец, требовали» замены кровавой мести вознаграждением, как это заметил Кёнигсвартер [21]. Но представлять эту систему судебного возмездия за обиды, как систему штрафов, которые давали, будто бы, богатому человеку carte blanche, т.е. полное право поступать, как ему вздумается, — доказывает совершенное непонимание этого учреждения. Вира, т.е. Wergeid, выплачивавшаяся обиженному, совершенно отлична от небольшого штрафа, или fred [22], выплачивавшаяся общине или её представителю. Вира же обыкновенно назначалась такая высокая за всякого рода насилие, что, конечно, она не могла являться поощрением для подобного рода проступков. В случае убийства, вира обыкновенно превышала всё возможное имущество убийцы. «Восемнадцать раз восемнадцать коров» — таково вознаграждение у осетин, не умеющих считать свыше восемнадцати; у африканских племён вира за убийство достигает 800 коров, или 100 верблюдов с их приплодом, и только у более бедных племен она спускается до 416 овец [23]. Вообще, в громадном большинстве случаев, виру за убийство невозможно было уплатить, так что убийце оставалось одно: убедить, своим раскаянием, обиженную семью, чтобы она усыновила его. Даже теперь, на Кавказе, когда родовая война из-за кровавой мести заканчивается мировою, обидчик прикасается губами к груди старшей женщины в роде, и становится таким образом «молочным братом» всех мужчин обиженной семьи [24]. У некоторых африканских племён убийца должен отдать свою дочь, или сестру, в замужество одному из членов семьи убитого; у других племён он обязан жениться на вдове убитого; и во всех таких случаях он становится, после этого, членом семьи, мнение которого выслушивается во всех важных семейных делах [25].

Кроме того, варвары не только не относились с пренебрежением к человеческой жизни, но они вовсе не знали тех ужасающих наказаний, которые были введены позднее светским и духовным законодательством, под влияниями Рима и Византии.

Если право Саксов назначало смертную казнь довольно легко, даже за поджог и вооружённый грабёж, то другие варварские своды законов прибегали к ней только в случаях предательства по отношению к своему роду и святотатства по отношению к общинным богам. В смертной казни видели единственное средство умилостивить богов.

Всё это, очевидно, очень далеко от предполагаемой «нравственной распущенности варваров». Напротив того, мы не можем не любоваться глубоко-нравственными началами, которые были выработаны древними деревенскими общинами и которые нашли себе выражение в уэльских трёхстишиях, в легендах о короле Артуре, в ирландских комментариях (Брегон) [26], в старых германских легендах и т.д., а также до сих пор выражаются в поговорках современных варваров. В своем введении к «The Story of Burnt Njal» Джордж Дазент очень верно охарактеризовал следующим образом качества норманна, как они определяются на основании саг:

«Открыто и мужественно делать предстоящее ему дело, не страшась ни врагов, ни недугов, ни судьбы, … быть свободным и отважным во всех своих поступках; быть ласковым и щедрым по отношению к друзьям и сородичам; быть суровым и грозным по отношению к врагам (т.е. к тем, кто подпал под закон кровавой мести), но даже и по отношению к ним выполнять все должные обязанности… Не нарушать перемирия, не быть передатчиком и клеветником. Не говорить за глаза о человеке ничего такого, чего не посмел бы сказать в его присутствии. Не прогонять от своего порога человека, ищущего пищи или крова, хотя бы он был даже твоим врагом» [27].

Такими же, или даже еще более возвышенными началами проникнута вся уэльская эпическая поэзия и триады. Поступать «с кротостью и по принципам беспристрастия» по отношению к людям, без различия, будут ли они врагами или друзьями, и «исправлять причинённое зло» — таковы высшие обязанности человека; «зло — смерть, добро — жизнь», восклицает поэт-законодатель [28]. «Мир был бы нелепым, если бы соглашения, сделанные на словах, не почитались», — говорит закон Брегона. А смиренный мордвин-шаманист, восхваливши подобные же качества, прибавляет, в своих принципах обычного права, что «между соседями корова и подойник — общее достояние», что «корову надо доить для себя и для того, кто может попросить молока»; что «тело ребенка краснеет от удара, но лицо того, кто бьет ребенка — краснеет от стыда» [29], и т.д. Можно было бы наполнить много страниц изложением подобных же нравственных начал, которые «варвары» не только выражали, но которым они следовали.

Здесь необходимо упомянуть еще одну заслугу древних деревенских общин. Это то, что они постепенно расширяли круг лиц, тесно связанных между собою. В период, о котором мы говорим, не только роды объединялись в племена, но и племена, в свою очередь, даже хотя бы и различного происхождения, объединялись в союзы, в конфедерации. Некоторые союзы были настолько тесны, что, например, вандалы, оставшиеся на месте, после того, как часть их конфедерации ушла на Рейн, а оттуда перешла в Испанию и Африку, в течение сорока лет охраняли общинные земли и покинутые деревни своих союзников; они не завладевали ими до тех пор, пока не убедились, чрез особых посланцев, что их союзники не намерены более возвратиться. У других варваров мы встречаем, что земля обрабатывалась одною частью племени, в то время, как другая часть сражалась на границах их общей территории или за её пределами. Что же касается до лиг между несколькими племенами, то они представляли самое обычное явление. Сикамбры соединились с херусками и свевами; квады с сарматами; сарматы с аланами, карпами и гуннами. Позднее, мы видим также, как понятие о нациях постепенно развивается в Европе, гораздо раньше, чем что-либо в роде государства начало слагаться где бы то ни было в той части материка, которая была занята варварами. Эти нации — так как невозможно отказать в имени нации Меровингской Франции, или же России одиннадцатого и двенадцатого века, — эти нации были, однако, объединены между собою ничем иным, как единством языка и молчаливым соглашением их маленьких республик, избирать своих князей (военных защитников и судей из одной только определенной семьи.

Войны, конечно, были неизбежны; переселения неизбежно влекут за собой войну, но уже Генри Мэн, в своем замечательном труде о племенном происхождении международного права, вполне доказал, что «человек никогда не был ни так свиреп, ни так глуп, чтобы подчиняться такому злу, как война, не употребивши некоторых усилий, чтобы предотвратить его». Он показал также, как велико было «число древних учреждений, обличавших намерение предупредить войну, или найти для нее какую-нибудь альтернативу [30]. В сущности, человек, вопреки обычным предположениям, такое невойнолюбивое существо, что, когда варвары, наконец, осели на своих местах, они быстро утратили навык к войне, — так быстро, что вскоре должны были завести особых военных вождей, сопровождаемых особыми Scholae или дружинами, для защиты своих сел от возможных нападений. Они предпочитали мирный труд войне, и самое миролюбие человека было причиной специализации военного ремесла, при чем в результате этой специализации получались впоследствии рабство и войны «государственного периода» в истории человечества.

* * *

История встречает большие затруднения в своих попытках восстановить учреждения варварского периода. На каждом шагу историк находит бледные указания на то или на другое учреждение, которых он не может объяснить при помощи одних лишь исторических документов. Но прошлое тотчас же озаряется ярким светом, как только мы обращаемся к учреждениям многочисленных племён, до сих пор ещё живущих под таким общественным строем, который почти тождествен со строем жизни наших предков, варваров. Тут мы встречаем такое обилие материалов, что затруднение является в выборе, так как острова Тихого океана, степи Азии и плоскогория Африки оказываются настоящими историческими музеями, заключающими образчики всех возможных промежуточных учреждений, пережитых человечеством при переходе от родового быта дикарей к государственной организации. Рассмотрим несколько таких образцов.

Если мы возьмем, например, деревенские общины монголо-бурят, в особенности тех, которые живут в Кудинской степи, на верхней Лене, и более других избежали русского влияния, то мы имеем в них довольно хороший образчик варваров в переходном состоянии, от скотоводства к земледелию [31]. Эти буряты до сих пор живут «неделёными» семьями», т.е., хотя каждый сын после женитьбы уходит жить в отдельную юрту, но юрты, по крайней мере, трёх поколений находятся внутри одной изгороди, и неделёная семья работает сообща на своих полях и владеет сообща своим неделёным домохозяйством, скотом, а также «телятниками» (небольшие огороженные пространства, на которых сохраняется мягкая трава для выкормки телят). Обыкновенно каждая семья собирается для еды в своей юрте; но когда жарится мясо, то все члены неделёного домохозяйства, от двадцати до шестидесяти человек, пируют вместе.

Несколько таких больших семей, живущих в одном урочище, а также меньшего размера семьи, поселившиеся в том же месте (в большинстве случаев они представляют остатки неделёных семей, разбившихся по какой-нибудь причине), составляют улус, или деревенскую общину. Несколько улусов составляют «род» — вернее, племя, — а все сорок шесть «родов» Кудинской степи объединены в одну конфедерацию. В случае надобности, вызываемой теми или другими специальными нуждами, несколько «родов» вступают в меньшие, но более тесные союзы. Эти буряты не признают частной поземельной собственности — землей владеют улусы сообща, или, точнее, ею владеет вся конфедерация, и в случае необходимости происходит передел земли между различными улусами, на сходе всего рода, а между сорока шестью родами — на вече конфедерации. Следует заметить, что та же самая организация существует у всех 250.000 бурят Восточной Сибири, хотя они уже более трехсот лет находятся под властью России и хорошо знакомы с русскими порядками.

Несмотря на всё сказанное, имущественное неравенство быстро развивается у бурят, особенно с тех пор, как русское правительство начало придавать преувеличенное значение избираемым бурятами «тайшам» (князьям), которых оно считает ответственными сборщиками податей и представителями конфедераций в их административных и даже коммерческих сношениях с русскими. Таким образом открываются многочисленные пути к обогащению немногих, идущему рука об руку с обеднением массы, вследствие захвата русскими бурятских земель. Тем не менее у бурят, особенно Кудинских, держится обычай (а обычаи — сильнее закона), согласно которому, если у семьи пал скот, то более богатые семьи дают ей несколько коров и лошадей, на поправку. Что же касается бедняков, бессемейных, то они едят у своих сородичей; бедняк входит в юрту, занимает — по праву, а не из милости — место у огня и получает свою долю пищи, которая всегда самым добросовестным образом делится па равные части; спать он остается там, где ужинал. Вообще, русские завоеватели Сибири были настолько поражены коммунистическими обычаями бурят, что они назвали их «братскими» и доносили в Москву: «у них всё сообща; всё, что у них есть, они делят между всеми».

Даже в настоящее время, Кудинские буряты, когда они продают свою пшеницу, или же посылают свой скот для продажи русскому мяснику, все семьи улуса или даже рода ссыпают пшеницу в одно место и сгоняют скот в одно стадо, продавая всё оптом, как бы принадлежащее одному лицу. Кроме того, каждый улус имеет свой запасной хлебный магазин для ссуд на случай надобности, свои общинные печи, чтобы печь хлеб (four banal французских общин) и своего кузнеца, который, подобно кузнецу в индийских сёлах [32], будучи членом общины, никогда не получает платы за работу в пределах общины. Он должен выполнять всю нужную кузнечную работу даром, а если он употребит свои часы досуга на выделку чеканных посеребрённых железных пластинок, служащих у бурят для украшения одежды, то при случае он может продать их женщине из другого рода; но женщине, принадлежащей к его собственному роду, он может только подарить их. Купля-продажа вовсе не может иметь места в пределах общины, и это правило соблюдается так строго, что когда какая-нибудь зажиточная бурятская семья нанимает работника, он должен быть взят из другого рода, или же из русских. Замечу, что такой обычай насчёт купли-продажи существует не у одних бурят: он так широко распространён между современными общинниками — «варварами», — арийцами и урало-алтайцами, что он должен был быть всеобщим у наших предков.

 

Чувство единения в пределах конфедерации поддерживается общими интересами всех родов, их общими вечами и празднествами, обыкновенно происходящими в связи с вечами. То же самое чувство поддерживается, впрочем, и другим учреждением, — племенной охотой, аба, которая очевидно представляет отголосок очень отдалённого прошлого. Каждую осень все сорок шесть Кудинских родов сходятся для такой охоты, добыча которой делится потом между всеми семьями. Кроме того, время от времени созывается национальная аба, для утверждения чувства единства у всей бурятской нации. В таких случаях, все бурятские роды, разбросанные на сотни вёрст к востоку и к западу от озера Байкала, обязаны выслать специально для этой цели своих выбранных охотников. Тысячи людей собираются на эту национальную охоту, причём каждый привозит провизии на целый месяц. Все доли провизии должны быть равны, а потому, прежде чем сложить вместе все запасы, каждая доля взвешивается выборным старшиной (непременно — «от руки»: весы были бы отступлением от древнего обычая). Вслед за тем охотники разделяются на отряды, по двадцати человек в каждом, и начинают охоту, согласно заранее установленному плану. В таких национальных охотах вся бурятская нация переживает эпические традиции того времени, когда она была объединена в один могущественный союз. Могу также прибавить, что подобные же охоты — обычное явление у краснокожих индейцев и у китайцев на берегах Уссури (kaba) [33].

У кабилов, образ жизни которых был так хорошо описан двумя французскими исследователями [34], мы имеем представителей «варваров», подвинувшихся несколько дальше в своём земледелии. Их поля орошаются арыками, удобряются и вообще хорошо возделаны, а в гористых областях каждый кусок удобной земли обрабатывается заступом. Кабилы пережили немало превратностей в своей истории; они следовали некоторое время мусульманскому закону о наследовании, но не могли примириться с ним, и лет полтораста тому назад вернулись к своему прежнему родовому обычному праву. Вследствие этого, землевладение имеет у них смешанный характер, и частная земельная собственность существует наряду с общинным владением. Во всяком случае, основой теперешнею общественного строя является деревенская община (thaddart), которая обыкновенно состоит из нескольких неделёных семей (kharouba), признающих общность своего происхождения, а также из нескольких, меньшего размера, семей чужаков. Деревни группируются в роды, или племена, (ârch); несколько родов составляют конфедерацию (thak’ebilt); и, наконец, несколько конфедераций иногда слагаются в союз — главным образом, для целей вооружённой защиты.

Кабилы не знают никакой другой власти, кроме своей djemmâa, или мирского схода деревенской общины. В нём принимают участие все взрослые мужчины, и они собираются ради этого, или прямо под открытым небом, или же в особом здании, имеющем каменные скамьи. Решения djemmâa, очевидно, должны быть приняты единогласно, т.е. обсуждение продолжается до тех пор, пока все присутствующие согласятся принять известное решение, или подчиниться ему. Так как в деревенской общине не бывает такой власти, которая могла бы заставить меньшинство подчиниться решению большинства, то система единогласных решений практиковалась человечеством везде, где только существовали деревенские общины, и практикуется по сию пору там, где они продолжают существовать, т.е. у нескольких сот миллионов людей на всем пространстве земного шара. Кабильская djemmâa сама назначает свою исполнительную власть — старшину, писаря и казначея; она сама paскладывает подати и заведует распределением общинных земель, равно как и всякими общеполезными работами.

Значительная часть работ производится сообща; дороги, мечети, фонтаны, оросительные каналы, башни для защиты от набегов, деревенские ограды и т.п., — всё это строится деревенской общиной, тогда как большие дороги, мечети более крупных размеров и большие базары являются делом целого рода. Многие следы общинной обработки земли существуют до сих пор, и дома продолжают строиться всем селом, или же с помощью всех мужчин и женщин своего села. Вообще, к «помочам» прибегают чуть ли не ежедневно, для обработки полей, для жатвы, для построек и т.п. Что же касается ремесленных работ, то каждая община имеет своего кузнеца, которому даётся часть общинной земли, и он работает для общины. Когда подходит время пахоты, он обходит все дома и чинит плуги и другие земледельческие орудия бесплатно; выковать же новый плуг считается благочестивым делом, которое не может быть вознаграждаемо деньгами, или вообще какой-либо платой.

Так как у кабилов уже существует частная собственность, то среди них, очевидно, есть и богатые, и бедные. Но, подобно всем людям, живущим в тесном общении и знающим, как и откуда начинается обеднение, они считают бедность такою случайностью, которая может посетить каждого. «От сумы да от тюрьмы не отказывайся», — говорят русские крестьяне; кабилы прилагают к делу эту поговорку, и в их среде нельзя подметить ни малейшей разницы в обращении между бедными и богатыми; когда бедняк созывает «помочь» — богач работает на его поле, совершенно так же, как бедняк работает в подобном же случае на поле богача [35]. Кроме того, djemmâa отводит известные сады и поля, иногда возделываемые сообща, для пользования беднейших членов общины. Много подобных обычаев сохранилось до сих пор. Так как более бедные семьи не в состоянии покупать для себя мяса, то оно регулярно покупается на суммы, составляющиеся из штрафных денег, из пожертвований в пользу djemmâa, или из платы за пользование общинным бассейном для выжимки оливкового масла, и это мясо распределяется поровну между теми, кто по бедности не в состоянии купить его для себя. Точно также, когда какая-нибудь семья убивает овцу и быка не в базарный день, деревенский глашатай выкрикивает об этом по всем улицам, чтобы больные люди и беременные женщины могли получить сколько им нужно мяса

Взаимная поддержка проходит красной нитью по всей жизни кабилов, и если один из них, во время путешествия за пределами родной страны, встречает другого кабила в нужде, он обязан прийти к нему на помощь, хотя бы и рисковал для этого собственным имуществом и жизнью. Если же такая помощь не была оказана, то община, к которой принадлежит пострадавший от подобного эгоизма, может жаловаться, и тогда община эгоиста тотчас же вознаграждает потерпевшего. В данном случае мы наталкиваемся, таким образом, на обычай, хорошо известный тем, кто изучал средневековые купеческие гильдии.

Всякий чужеземец, являющийся в кабильскую деревню, имеет право зимой на убежище в доме, а его лошади могут пастись в течение суток на общинных землях [36]. В случае нужды, он может, впрочем, рассчитывать почти на безграничную поддержку. Так, во время голода 1867–1868 годов, кабилы принимали и кормили всякого, без различия происхождения, кто только искал убежища в их деревнях. В области Деллис собралось не менее 12.000 человек, пришедших не только из всех частей Алжирии, но даже из Марокко, причём кабилы кормили их всех. В то время, как по всей Алжирии люди умирали с голода, в кабильской земле не было ни одного случая голодной смерти; кабильские общины, часто лишая себя самого необходимого, организовали помощь, не прося никакого пособия от правительства и не жалуясь на обременение; они смотрели на это, как на свою естественную обязанность. И в то время, как среди европейских колонистов принимались всевозможные полицейские меры, чтобы предотвратить воровство и беспорядки, возникавшие вследствие наплыва чужестранцев, никакой подобной охраны не потребовалось на кабильской территории: джеммы не нуждались ни в защите, ни в помощи извне [37].

Я могу лишь вкратце упомянуть о двух других чрезвычайно интересных чертах кабильской жизни: а именно, об установлении, именуемом аная, имеющих целью охрану в случае войны колодцев, оросительных арыков, мечетей, базарных площадей и некоторых дорог, а также об учреждении соф (cof), о котором я скажу ниже. В «аная» мы собственно имеем целый ряд установлений, стремящихся уменьшить зло, причиняемое войной, и предупреждать войны. Так, базарная площадь — аная, в особенности, если она находится близ границы и служит местом, где встречаются кабилы с чужеземцами; никто не смеет нарушать мира на базаре, и если возникают беспорядки, они тотчас же усмиряются самими чужестранцами, собравшимися в городе. Дорога, по которой ходят деревенские женщины к фонтану за водой, также считается аная в случае войны и т.д. Такое же учреждение встречается на островах Тихого Океана.

Что же касается до соф’а, то это установление представляет широко распространенную форму объединения, в некоторых отношениях сходного с средневековыми товариществами и гильдиями (Burgschaften или Gegilden), а также представляет общество, существующее, как для взаимной защиты, так и для различных целей, умственных, политических, религиозных, нравственных и т.д., которые не могут быть удовлетвореныорганизацией) общины, рода или конфедерации. Соф не знает ограничений; он набирает своих членов в различных, даже среди чужеземцев, и он оказывает своим членам защиту вослучаях жизни. Вообще, он является попыткой дополненияобъединения, группировкою вне-территориальною, в целяхвыражение взаимному сродству всякого рода стремлений, за пределами данной. Таким образом, свободные международные ассоциации вкусов и идей,мы считаем одним из лучших проявлений нашей современной жизни, ведут начало из древнего варварского периода.

 

Жизнь кавказских горцев даёт другой ряд чрезвычайно поучительных примеров того же рода. Изучая современные обычаи осетин — их неделёные семьи, их общины их юридические понятия — профессор М. Ковалевский, в замечательной работе, «Современный обычай и древнее право», мог шаг за шагом сравнивать их с подобными же установлениями древних варварских законов и даже имел возможность подметить первоначальное нарождение феодализма, У других кавказских племён мы иногда находим указание на способы зарождения деревенской общины, в тех случаях, когда она не была родовою, а вырастала из добровольного союза между семьями разного происхождения. Такой случай наблюдался, например, недавно, в хевсурских деревнях, обитатели которых принесли клятву «общности и братства» [38]. В другой части Кавказа, в Дагестане, мы видим нарождение феодальных отношений между двумя племенами, причём оба остаются в то же время сложенными в деревенские общины, сохраняя даже следы «классов» родового быта.

В этом случае мы имеем, таким образом, живой пример тех форм, который принимало завоевание Италии и Галлии варварами. Победители лезгины, покорившие несколько грузинских и татарских деревень в Закатальском округе, не подчинили эти деревни власти отдельных семей; они организовали феодальный клан, состоящий теперь из 12.000 домохозяев в трёх деревнях и владеющий сообща не менее чем двадцатью грузинскими и татарскими деревнями. Завоеватели разделили свою собственную землю между своими родами, а роды в свою очередь поделили её на равные части между семьями; но они не вмешиваются в дела общин своих данников, которые до сих пор практикуют обычай, упоминаемый Юлием Цезарем, а именно: община решает ежегодно, какая часть общинной земли должна быть обработана, и эта земля разделяется на участки, по количеству семей, причём самые участки распределяются по жребию. Следует заметить, что хотя пролетарии не являются редкостью среди лезгин, — живущих при системе частной поземельной собственности и общего владения рабами, — они очень редки среди крепостных грузин, продолжающих держать свою землю в общинном владении [39].

Что же касается до обычного права кавказских горцев, то оно очень схоже с правом лангобардов и салических франков, причём некоторые его постановления бросают новый свет на юридическую процедуру варварского периода. Отличаясь очень впечатлительным характером, обитатели Кавказа употребляют все усилия, чтобы ссоры не доходили у них до убийства; так, например, у хевсуров дело скоро доходит до обнажённых мечей; но если выбежит женщина и бросит среди ссорящихся кусок полотна, служащий ей женским головным убором, шашки тотчас же опускаются в ножны, и ссора прекращается. Головной убор женщины является в данном случае «аная». Если ссора не была прекращена вовремя и кончилась убийством, то вира, налагаемая на убийцу, бывает так значительна, что виновник будет разорён на всю жизнь, если его не усыновит семья убитого; если же он прибегнул к кинжалу в мелкой ссоре и нанёс раны, он навсегда теряет уважение своих сородичей.

Во всех возникающих ссорах ведение дела поступает в руки посредников: они выбирают судей из среды своих сородичей, — шесть в маловажных делах и от десяти до пятнадцати в делах более серьёзных, — и русские наблюдатели свидетельствуют об абсолютной неподкупности судей. Клятва имеет такое значение, что люди, пользующиеся общим уважением, освобождаются от неё, — простое утверждение совершенно достаточно, тем более, что в важных делах хевсур никогда не поколеблется признать свою вину (я имею, конечно, в виду хевсура, еще не затронутого т.н. «культурой»). Клятва, главным образом, сохраняется для таких дел, как споры об имуществе, в которых, кроме простого установления фактов, требуется ещё известного рода оценка их. В подобных случаях люди, которых утверждение повлияет решающим образом на разрешение спора, действуют с величайшей осмотрительностью. Вообще можно сказать, что «варварские» общества Кавказа отличаются честностью и уважением к правам сородичей.

Различные африканские племена представляют такое разнообразие в высшей степени интересных обществ, стоящих на всех промежуточных ступенях развития, начиная с первобытной деревенской общины и кончая деспотическими варварскими монархиями, что я должен оставить всякую мысль дать хотя бы главные результаты сравнительного изучения их учреждений [40]. Достаточно сказать, что, даже при самом жестоком деспотизме королей, мирские сходы деревенских общин и их обычное право остаются полноправными в широком круге всяких дел. Закон государственный позволяет королю отнять жизнь у любого подданного, просто из каприза, или даже для удовлетворения прожорливости, но обычное право народа продолжает сохранять ту же сеть учреждений, служащих для взаимной поддержки, которая существует среди других «варваров», или же существовала у наших предков. А у некоторых, наиболее благоприятно поставленных племён (в Борну, Уганде, Абиссинии) и в особенности у богосов, некоторые требования обычного права одухотворены действительно изящными и утонченными чувствами.

Деревенские общины туземцев обеих Америк носили тот же характер. Бразильские тупи, когда они были открыты европейцами, жили в «длинных домах», занятых целыми родами, которые сообща возделывали свои зерновые посевы и маниоковые поля. Арани, подвинувшиеся гораздо дальше на пути цивилизации, обрабатывали свои поля сообща; также и укаги, которые, оставаясь при системе первобытного коммунизма и «длинных домов», научились проводить хорошие дороги и в некоторых областях домашнего производства не уступали ремесленникам раннего периода средневековой Европы [41]. Все они жили, повинуясь тому же обычному праву, образчики которого были даны на предыдущих страницах.

На другом конце мира мы находим малайский феодализм, который, однако, оказался бессильным искоренить негарию, т.е. деревенскую общину, с её общинным владением, по крайней мере, частью земли, и перераспределением её между негариями целого рода [42]. У альфурусов Минегасы мы находим общинную трёхпольную систему обработки земли; у индейского племени уайандотов (Wyanadots) мы встречаем периодическое перераспределение земли всем родом. Главным образом, во всех тех частях Суматры, где мусульманское право ещё не успело вполне разрушить старый родовой строй, мы находим неделёную семью (suca) и деревенскую общину (kota), сохраняющую свои права на землю, даже в таких случаях, когда часть её была расчищена без разрешения со стороны общины [43]. Но сказать это, значит сказать, вместе с тем, что все обычаи, служащие для взаимной защиты и для предупреждения родовых войн из-за кровавой мести и вообще всякого рода войн, — обычаи, на которые мы вкратце указали выше, как на типичные обычаи для общины, — также существуют ив данном случае. Мало того: чем полнее сохранилось общинное владение, тем лучше и мягче нравы. De-Stuers положительно утверждает, что везде, где деревенская община была менее подавлена завоевателями, наблюдается меньшее неравенство материального благосостояния, и самые предписания кровавой мести отличаются меньшей жестокостью; и, наоборот, везде, где деревенская община была окончательно разрушена, «жители страдают от невыносимого гнёта со стороны деспотических правителей» [44]. И это вполне естественно. Так что, когда Waitz заметил, что те племена, которые сохранили свои родовые конфедерации, стоят на высшем уровне развития и обладают более богатою литературою, чем те племена, у которых эти узы разрушены, он высказал именно то, что можно было предвидеть заранее.

 

Приводить отдельные примеры, значило бы уже повторяться — так поразительно походят друг на друга варварские общины, невзирая на разность климатов и рас. Один и тот же процесс развития совершался во всем человечестве, с удивительным однообразием. Когда, разрушаемый изнутри отдельной семьёй, а извне — расчленением переселявшихся родов и необходимостью для них принимать в свою среду чужаков, родовой строй начал разлагаться, на смену ему выступила деревенская община, основанная на понятии об общей территории. Этот новый строй, выросший естественным путём из предыдущего родового строя, позволил варварам пройти через самый смутный период истории, не разбившись на отдельные семьи, которые неизбежно погибли бы в борьбе за существование. При новой организации развились новые формы обработки земли; земледелие достигло такой высоты, которая большинством населения земного шара не была превзойдена вплоть до настоящего времени; ремесленное домашнее производство достигло высокой степени совершенства. Дикая природа была побеждена; чрез леса и болота были проложены дороги, и пустыня заселилась деревнями, отроившимися от материнских общин. Рынки, укреплённые города, церкви выросли среди пустынных лесов и равнин. Мало-помалу стали вырабатываться представления о более широких союзах, распространявшихся на целые племена и на группы племён, различных по своему происхождению. Старые представления о правосудии, сводившиеся просто к мести, медленным путём подверглись глубокому видоизменению, и обязанность исправить нанесенный ущерб заступила место мысли об отмщении.

Обычное право, которое по сию пору остаётся законом повседневной жизни для двух третей человечества, если не более, выработалось понемногу при этой организации, равно как и система обычаев, стремившихся к предупреждению угнетения масс меньшинством, силы которого росли по мере того, как росла возможность личного накопления богатств.

Такова была новая форма, в которую вылилось стремление масс к взаимной поддержке. И мы увидим в следующих главах, что прогресс — хозяйственный, умственный и нравственный — которого достигло человечество при этой новой народной форме организации, был так велик, что когда, позднее, начали слагаться государства, они просто завладели, в интересах меньшинства, всеми юридическими, экономическими и административными функциями, которые деревенская община уже отправляла на пользу всем.

Примечания

1. Бесчисленные следы пост-плиоценовых озёр, в настоящее время исчезнувших, мы находим по всей центральной, западной и северной Азии. Раковины тех же самых видов, которые теперь живут в Каспийском море, рассеяны в недавних отложениях, на поверхности почвы; на восток — на расстоянии полпути к Аральскому озеру, на север — до Казани. Следы заливов Каспийского миря, которые раньше принимались за старые русла Аму-Дарьи, пересекают Туркменскую территорию. Конечно, необходимо принять во внимание временные периодические колебания в количестве осадков. Но при всём том высыхание — очевидно, и оно совершается с быстротой, которой геологи раньше не ожидали. Даже в сравнительно богатых влагой частях юго-западной Сибири, судя по ряду достоверных съемок, опубликованных Ядринцевым, оказывается, что на участке земли, бывшем восемьдесят пять лет тому назад дном одного из озёр Чанской группы, теперь расположились деревни; в то же время другие озёра той же самой группы, пятьдесят лет тому назад покрывавшие сотни квадратных вёрст, теперь обратились просто в пруды. Короче говоря, высыхание северо-западной Азии идёт таким темпом, который должно измерять столетиями, вместо тех громадных геологических единиц времени, к которым мы прибегали раньше. См. мою статью «The Dessication of Asia», в «Geographical Journal» Лондонского Географического Общества, 1903.

2. Целые цивилизации, оказывается, исчезли в эту пору, как это доказывается теперь замечательными открытиями, сделанными в Монголии, на Орхоне и в Люкчунской впадине, Дм. Клеменцом, и около Лоб-нора Sven Hedin’ом.

3. Если я придерживаюсь по отношению к Англии мнений (называя лишь современных специалистов) Нассе, Ковалевского и Виноградова, а не мнений F. Seebohm’а (Denman Ross может быть упомянут для полноты), то это не только потому, что взгляды вышеназванных трёх писателей основаны на глубоком знании предмета, и притом согласны между собою, но также ввиду их превосходного знакомства с деревенской общиной вообще — знакомства, отсутствие которого сильно чувствуется в замечательном в других отношениях труде Seebohm’а. То же самое замечание можно сделать, в усиленной степени, и относительно изящных произведений Fustel de Coulanges’а, которого мнения и страстные истолкования древних текстов не находят иных сторонников, кроме его самого.

4. Литература о деревенской общине настолько обширна, что мы ограничимся здесь указанием на немногие работы. Так, работы Sir Henry Main’а, F. Seebohm’а и Walter’а «Das alte Wallis» (Bonn, 1859), являются хорошо известными и широко распространёнными источниками для Шотландии, Ирландии и Уэльса. Для Франции можно указать «Precis de l’histoire du droit francais: Droit prive», 1886, и некоторые из его монографий в «Bibliotheque de l’Ecole des Chartes»; Babeau, «Le Village sous l’ancien regime» («мир» в XVIII веке), 3-е изд., 1887; Bonneniere, Doniol и др. Для Италии и Скандинавии главные работы переименованы в Лавелэ, «Первобытная собственность» (немецкий перевод К. Bucher’a). Для финнов: Rein’s «Forelasningar» I, 15; Koskinen, «Finische Gesсhiсhte», 1874, и различные монографии. Для Лифляндии и Курляндии см. статью проф. Лучицкого в «Северном Вестнике», 1891 года. Для Тевтонов, помимо общеизвестных работ таких авторов, как Maurer, Sohm («Altdeutsсhe Reichs und Geriсhts-Verfassung»), см. также Dahn; («Urzeit», «Volkerwanderung», «Langоbardisсhe Studien»); Janssen, Wilh. Arnold и др. Для Индии, помимо таких авторов, как H. Maine и писателей, которых он называет, см. Sir John Phear’s «Aryan Village». Для России и южных славян см. работы Кавелина, Посникова, Соколовского, Ковалевского, Ефименко, Иванишева, Клауса и т.д. (Обширный библиографический указатель, до 1880 года, дан в «Сборнике сведений об общине» в изд. Русск. Геогр. Общ.) — Общие выводы см., помимо Laveleye, «Propriete», Morgan, «Ancient Society», Lippert’s, «Кulturgesсhiсhte», Post, Dargun и т.д., а также лекции M. Ковалевского («Tableau des origines et de l’evolution de la famille et de la propriete», Stockholm, 1890; имеется и в русском издании). Должно упомянуть также о многих специальных монографиях, список которых дан в работах P. Viollet, «Droit ргive» и «Droit publiс». Относительно других см. последующие примечания.

5. Некоторые авторитетные учёные склонны рассматривать неделёную семью, как переходную ступень между родом и деревенской общиной, и несомненно, что в очень многих случаях деревенские общины вырастали из таких неделёных семей. Тем не менее, я считаю неделёную семью фактом иного порядка. Мы находим её и внутри рода; с другой стороны, мы не можем утверждать, что неделёные семьи существовали когда-нибудь, не принадлежа в то же время к роду, или деревенской общине, или к «Gau». Я представляю себе, что ранние деревенские общины медленно возникали непосредственно из родов, и состояли, согласно расовым и местным обстоятельствам, или из нескольких неделёных семей, или же одновременно из неделёных и простых семей, или же (в особенности, в случаях образования новых поселений) лишь из одних простых семей. Если этот взгляд правилен, то мы не имеем права установлять такую серию; род, недедёная семья, деревенская община, — так как второй член рода не имеет той же этнологической ценности, как два других. — См. Приложение XIII.

6. Stobbe, «Beitrage zur Geschichte des deutsche Rechtes», стр. 62.

7. Немногие следы частной земельной собственности, встречающиеся в раннем варварском периоде, находятся лишь у таких племён (батавы, франки в Галлии, которые в течение некоторого времени находились под влиянием императорского Рима. См. Inama-Sternegg, «Die Ausbildung der grossen Grundherrschaften in Deutschland», т. I. 1878. Также, Besseler, «Neubruch nach dem alteren deutschen Recht», стр. 11–12, цит. у Ковалевского, «Современный обычай и древний закон», Москва, 1886 г., I, 134.

8. Maurer, «Markgenossenschaft»; Lamprecht, «Wirthschaft und Recht der Franken zur Zeit der Volksrechte», в «Historischer Taschenbuch», 1883; Seebohm, «The English Village Community», гл. VI, VII и IX.

9. Letourneau, в «Bulletin de la Societe d’Anthropologie», 1888, том XI, стр. 476.

10. Walter, «Das Alte Wallis», стр. 323; Дм. Бакрадзе и Н. Худадов, в «Записках Кавказского Географического Общ.», т. XIV, часть I.

11. Bancroft, «Native Races»; Waitz, «Antropologie», III, 423; Motnrozier, в «Bull. Soc. d’Anthropologie», 1870; Post, «Studien» и т.д.

12. Работы Ory, Luro, Laudes и Sylvestre о деревенской общине в Аннаме, доказывающие, что она имела там те же формы, как и в Германии или России, упоминаются в критической статье Jobbe-Duval’а в «Nouvelle Revue historique de droit francais et etranger», октябрь и декабрь, 1896. Хорошая работа о деревенской общине в Перу, до установления власти Инков, была сделана Heinrich Cunow’ом («Die Soziale Verfassung des Inka-Reichs», Stuttgart, 1896). В этой работе описаны общинное владение землёй и общинная обработка земли.

13. М. Ковалевский, «Современный обычай и древний закон», I, 115.

14. Palfrey, «History of New England», II, 13; цит. у Maine’а, «Village Communities», 1876, стр. 201 американского издания.

15. Konigswarter, «Etudes sur le developpement des societes humaines», Paris, 1850.

16. Таков, по крайней мере, закон у калмыков, обычное право которых имеет чрезвычайно близкое сходство с законами тевтонцев, древних славян и других.

17. Этот обычай до сих пор сохранился у многих африканских и других племён.

18. «Village Communities», стр. 65–68 и 199.

19. В течение всего периода, вира (wehrgeld) платилась в возмездие за обиду обиженному; пеня же (fred) платилась общине, а впоследствии её заместителю — барину, епископу, королю — за нарушение мира, как повинная перед местными богами (или святыми) общины.

20. Maurer, («Geschichte der Markverfassung»; § 29, 97) держится вполне определённого взгляда по этому вопросу. Он утверждает, что «все члены общины… а равным образом светские и духовные властелины, часто бывавшие также отчасти совладельцами (Markberechtigte), и даже люди посторонние общине были подчинены её юриспруденции (стр. 312); местами такого рода представления были в силе вплоть до XV столетия.

21. Konigswarter, loc. cit., стр. 50; J. Thrupp, «Historical Law Tracrs», London, 1843, стр. 106.

22. Konigswarter указал, что «fred» возникла из жертвоприношений, которые обидчик делал для умилостивления предков. Позднее она уплачивалась общине за нарушение мира; а ещё позднее — судье, королю, или помещику, когда они присвоили себе права, прежде принадлежавшие общинам.

23. Post, «Bausteine» и «Afrikanische Jurisprudenz», Oldenburg, 1887, т. I, стр. 64 и след.; Ковалевский, loc. cit., II, 164–189.

24. Ф. Миллер и М. Ковалевский «В горных общинах Кабарды», «Вестник Европы», апрель, 1884 г.; у шахсевенов Муганской степи родовые войны из-за кровавой мести всегда заканчиваются браком представителей двух враждебных сторон (Марков, в приложении к «Запискам Кавказского Географического Общества», т. XIV, часть I, стр. 21).

25. Post, в Afrikanische Jurisprudenz», даёт ряд фактов, поясняющих представления о справедливости у африканских варваров. То же самое можно сказать о всех серьёзных исследованиях в области обычного права варваров.

26. См. превосходную главу «Le droit de la Vieille Irlande» (также Le Haut Nord), профессора E. Nys, в «Etudes de droit international et de droit politique», Bruxelles, 1896.

27. George Dasent, «The Story of Burnt Njal», введение, стр. XXXV.

28. «Das alte Wallis», стр. 345–350.

29. Майнов, «Очерки юридических обычаев у Мордвы» в «Записках Русского Географического Общества», по отделению этнографии, 1886 г., стр. 236, 257.

30. Henry Maine, «International Law», London, 1888, стр. 11–13; E. Nys, «Les origines du droit International», Bruxelles, 1894.

31. Русский историк, казанский профессор Щапов, который был выслан в 1862 году в Сибирь, дал хорошее описание их учреждений в «Известиях Восточно-Сибирского Отдела Географического Общества», том V, 1874. См. также Nasse, Ueber die Mittelarterliche Feldgemeinschaft, Bonn, 1869; Виноградов, Villainage in England, Oxford, 1892.

32. Sir Henry Maine, «Village Communities», New York, 1876, стр. 193–196.

33. Назаров, «Северно-Уссурийский край», СПб., 1887, стр. 65.

34. Hanoteau et Letourneau, «La Kabylie», 3 volumes, Paris, 1883.

35. При созыве «помочи» миру полагается какое-нибудь угощение. Один из моих кавказских друзей рассказывал мне, что в Грузии, когда бедняк нуждается в «помочи», он берёт у богача одну или двух овец для приготовления такого угощения, а община, помимо своего труда, приносит ещё столько провизии, чтобы бедняк мог уплатить сделанный для угощения долг. Подобный же обычай существует также у мордвинов.

36. Такой же обычай удержался по сие время в Англии, где им пользуются кочующие цыгане и вообще проезжие. Они могут стать табором на сутки и пасти свою лошадь вдоль дороги.

37. Hanoteau et Letourneau, «La Kabylie», II, 58. — То же самое уважение к чужеземцам является общим правилом у монголов. Монгол, отказавший в убежище чужеземцу, платит полную виру, в случае, если чужеземец пострадал вследствие отказа в гостеприимстве (Bastian, «Mensch in der Geschichte», III, 231).

38. Н. Худадов, «Заметки о хевсурах», в Записках Кавказского Географич. Общ., XIV, I, Тифлис, 1890, стр. 68. — Они также дали клятву не жениться на девушках, принадлежащих к их собственному союзу, проявив таким образом замечательный возврат к древним родовым установлениям.

39. Дм. Бакрадзе, «Заметки о Закатальском округе», в тех же «Записках». XIV, I, стр. 264. «Сборный плуг» представляет обычное явление как среди лезгин, так и среди осетин, — точно так же, как, под именем сивара (cyvar) он был обычен в древнем Валлисе (Уэльсе).

40. См. Post, «Afrikanische Jurisprudenz», Oldenburg, 1887; Munzinger, «Ueber das Recht und Sitten der Bogos», Winterthur, 1859; Casalis, «Les Bassoutos», Paris, 1859; Maclean, «Kafir Laws and Customs», Mount Coke, 1858, и мн. др.

41. Waiz, III, 423 seq.

42. Post, «Studien zur Entwicklungsgeschichte de Familien-Rechts», Oldenburg, 1889, стр. 270 seq.

43. Powell, «Annual Report of the Bureau of Ethnography». Washington, 1881, цит. у Post’а, («Studien», стр. 290); Bastian, «Inselgruppen in Oceanien», 1883, стр. 88.

44. De Stuers, цитируемый у Waiz’а, т. V, стр. 141.

 


 

Глава III Оглавление Глава V